Близкие люди. Мемуары великих на фоне семьи. Горький, Вертинский, Миронов и другие
Шрифт:
Чего она там увидела? Но я ее не стала расспрашивать. Сама испугалась.
Хорошо помню день, когда умер Сталин. Моя сестра плакала. А я — нет. Я жалела Светлану. Мы с Серго были на похоронах. Подходили к Светлане, они с Васей сидели у гроба.
Я Сталина не боялась. Я вообще была небоязлива. Нет, даже так скажу— я Сталина ненавидела. Из-за Светланы. И фразы, которую он произнес с невероятной злостью, глядя мне прямо в глаза.
Светлана ведь жила в Кремле до замужества. Я бывала у нее, вместе уроки делали. Два раза Сталин нас звал на обед. Обычные
Мы сидели обедали, все было спокойно. Он любил подтрунивать надо мной. В тот день спросил, много ли мальчиков вокруг меня крутится. Я тут же в краску, застенчивой девочкой была. Потом Сталин вдруг откладывает ложку и спрашивает: «Как там ваша старрррруха поживает?». Светлана вполголоса пояснила, что это он о бабушке моей спрашивает.
Меня как будто по голове стукнули. Я потом выбросить из головы это уже не могла. Видела его страшные глаза, проницательные, как у гипнотизера, желтоватые, тигриные. Я его навсегда запомнила — Сталин был невысокий, одна рука всегда согнута. И это раскатистое «ррр».
А для меня бабушка была святым человеком. Я как-то была в Риме и оказалась с приятельницей в церкви. Священник пригласил в свой кабинет. Я поднялась. Он усадил меня и показал продуктовую карточку: «Это сделала ваша бабушка. Она добилась разрешения на эту карточку».
Оказалось, что в концлагерь на Соловках попал его отец, там был страшный голод. Пароход не мог подвезти продукты в плохую погоду, на острове часто просто не оставалось пищи. Конечно, охрана себе припасы делала, а заключенных не кормили. И моя бабушка выхлопотала его матери карточку, согласно которой женщина могла посылать раз в месяц посылку с продуктами. Благодаря этому и удалось выжить.
Когда я уже выходила из церкви, этот настоятель мне сказал: «Бабушка ваша была святым человеком».
Очень многих она спасала. За границу как-то отправляла. Она очень была в Европе популярна, до революции жила несколько лет в Париже, членом партии эсэров была. Ну и жена Горького, конечно. С ней потом ничего не могли сделать. Ее хорошо знали в мире, и советские власти побоялись тронуть.
Светлана знала, как я отношусь в бабушке и поняла, как меня задели слова ее отца. Кстати, в школе Светлана носила фамилию Сталина. Ее так и к доске вызывали. И двойки ставили, если заслуживала. У нас вообще были объективные преподаватели. Потом уже, когда она поступала в институт, взяла фамилию матери.
Как-то мы сидели на балкончике особняка на Малой Никитской, моя комната располагалась на втором этаже и имела выход на балкон. А тогда после войны масса иностранцев в Москву приехало, англичан много. Все шли в дом приемов МИДа. И, помню, Светлана, слушая их речь, вдруг говорит: «Вот бы где я хотела жить».
И так она в итоге и сделала. Получается, мысль уехать возникла у нее, когда она еще девчонкой была.
В школе мы сидели за одной партой. Как-то в школу приехало какое-то начальство. Конечно, их завели в наш класс. Шел урок литературы, и меня вызвали отвечать на вопрос о «Матери» Горького. У меня сразу возникло чувство протеста. Если бы просто меня спросили, ответила. А тут как
В этом отношении отличалась другая Светлана, дочь Вячеслава Молотова. Ее красиво очень одевали. Она на два года младше нас была. Помню, в 1936 году она встречала детей испанцев. Такая мизансцена была — нас выстроили по бокам широкой лестницы, которая вела на второй этаж. Снизу вели детей, маленьких совсем, а Светлана Молотова спускалась им навстречу сверху. На площадке между пролетами они встретились и пожали ручку друг другу.
Мы со Светланой Сталиной хохотали. Уже тогда понимали, что это смешно.
Я вообще многое поняла в жизни благодаря Светлане. Я же была глупее ее. А она уже тогда все видела, все понимала.
То, что я после своих лазаний через забор, немного пришла в норму, случилось благодаря Светлане. Стала книжки читать. Светлана очень любила читать и меня приучила.
Модницей Светлана не была. Потому что за наряды полагалось деньги платить, а у Светланы их не было. Первое платье — я помню — только в десятом классе сшила. Пошла к папе и попросила денег на платье для выпускного. Он дал.
Она в специальном ателье заказала. Как сейчас помню, из темно-зеленого материала. Красивое платье получилось. Она его надевала, когда я на дачу к ней приехала. Целое событие было: «Подожди, я сейчас выйду».
Когда Светлана замуж вышла за сына Жданова (Андрей Жданов — ближайший соратник Сталина, первый секретарь Ленинградского обкома и горкома ВКП (б), Председатель Верховного Совета РСФСР, его сын Юрий занимался наукой, был профессором, доктором химических наук. — Примеч. И.О.), у нее шуба появилась норковая. В этом браке она стала уже покупать хорошие вещи.
На свадьбе со Ждановым я у нее не была. Не принято было людей на такие вещи приглашать. Да и после моего замужества за Серго наши пути редко пересекались. Но в гостях у нее несколько раз бывала.
Светлана, кстати, с моей мамой была дружна. Да все, кто видел маму, ею увлекались. Что такого было в маме? Красивая она была, конечно. Но дело не в красоте. Она была женственная, добрая. Очаровательная. Именно так о ней говорили: «Очаровательная». И вот так ей не везло.
Простил ли Сталин отказ выйти за него замуж? Ее-то простил. Но все, кто подходил близко к маме — страдали. Сталин, конечно, интересовался всеми. Если ему о ком-то докладывали, то немедленно следовала кара.
Говорили ли мы с мамой о папе? Это была для нее непростая тема. Когда он вернулся в СССР, все и началось. Его просто стали спаивать. Хотя в той же Италии всегда в доме было вино, но папа не пил, только за столом и только по какому-то поводу.
Почему он простудился в тот роковой день? Мама сказала: «Еще раз увижу тебя в таком состоянии, мы расстанемся». И когда он все-таки в таком состоянии приехал, находясь до этого в гостях у Ягоды, то не посмел зайти в дом, решил посидеть в саду, заснул и замерз.