Будни Севастопольского подполья
Шрифт:
Овчарка, учуяв, залаяла. Эту овчарку Филле завел после похищения у него радиоприемника и пишущей машинки и постоянно держал в квартире. Миша поспешил установить мину под дверью и смылся. Спустя полчаса, уже сидя дома, он услышал взрыв…
Утром он узнал, что дверь квартиры коменданта разнесло в щепы, собака убита, а комендант… уцелел. В ту ночь он долго разговаривал по телефону с начальством и задержался.
Но взрыв все же возымел действие: Филле притих, перестал избивать рабочих и запил пуще прежнего.
Пришел Виктор Кочегаров. Коричневая кожаная
Услышав за дверью шаги, Виктор попросил Милу:
— Пойди займи маму. Мила увела мать на кухню.
— Ну, удалось или нет?
Виктор широко улыбнулся, обнажив крепкие белые зубы.
— В час тридцать ночи птички должны спеть свою песенку.
— А охрана?
— Не успели выставить — состав не был готов. Кусачек же с собой не брал — побоялся.
— А как же ты обошелся?
— Перекусил проволоку зубами. А потом снова повесил пломбы и для виду проволочки прикрутил. Ты Миле что-нибудь говорил?
— Пока нет. А Жору еще утром предупредил.
— Знаешь, я вот с тобой говорю, а тут, — Виктор постучал пальцем по лбу, — все сверлит и сверлит: сработают или нет?
— Сработают, — успокоил Миша, хотя сам с тревогой думал о том же. — Ну, а если не сработают на станции, а, скажем, в тоннеле, еще лучше: всю железнодорожную кишку, как пробкой, закупорят.
Послышались шаги за дверью. Разговор оборвался.
— Что вы молчите? — спросила Мила, войдя в комнату. Миша встал и, надевая кепку, сказал:
— Хочу тебя предупредить — мы начинаем действовать. Если ночью услышишь взрывы — не пугайся. И мать успокой. Пересмотри сейчас свои бумаги и что надо спрячь.
Мила кивнула и ни о чем не спросила. Она считала, что дружеские отношения не дают ей права расспрашивать товарищей о выполняемых ими заданиях.
— Пошли, — сказал Миша.
На улице Виктор в нерешительности остановился. Идти домой? А зачем? Все, что нужно, он спрятал у отца в станционной кладовой. Сидеть в одиночестве и ждать целый час? Это невыносимо! Он просто не мог сейчас остаться один.
— Я пойду с тобой, — тихо сказал он.
— Идем, — обрадовался Миша. Ему тоже до жути тоскливо было оставаться одному. — А потом пойдем к тебе. Тут ведь рядом.
Держась поближе к хатам, они стали спускаться по улице.
Темна ты, севастопольская ночь! Ты всегда была другом, молчаливым и верным союзником тех, кто глухими тропами пробирался из лесу в поверженный город, кто призрачными тенями скользил средь уличных развалин, оставляя на стенах листовки, кто скрывался в пещерах и на конспиративных квартирах, готовясь к очередной схватке с врагом.
В тот томительный час, когда Виктор и Миша, онемев от душевного напряжения и тревоги, ожидали взрыва, Коля Михеев, Костя Белоконь и Петька в Аполлоновой балке на ходу поезда выбрасывали из вагонов кули и ящики с продовольствием, а на Лабораторной в штабе подполья печатался увеличенным тиражом двадцать первый номер газеты
Лида с Жорой, пристроившись на ящике в подземелье, в две руки записывали радиосводку с фронта, Кузьма с Ваней в кухне на столе тискали и складывали стопками газету, а Ревякин рассматривал туристскую карту Крыма, отмечая нужные места. По ней точный маршрут не составить, но все же лучше хоть такая, чем никакой.
От подпольщиков, служивших в полиции, он получил сведения, что один из отрядов, входящих в состав партизанского соединения, расположен в лесах неподалеку от селения Татар-Османкой. Эти сведения совпадали с теми, которыми он уже располагал.
Александр решил ускорить подготовку к походу, опасаясь, как бы партизаны под давлением карательных отрядов не отошли в другое место.
Взяв лист бумаги, Александр стал составлять список идущих в лес. Последним он включил Кузьму Анзина.
На заводе «Вулкан» Кузьме не повезло. Паспорт, сделанный Людвигом, вызвал подозрение Хольтмана, управляющего заводом, который, как оказалось, проживал в том доме, где значилась прописка Кузьмы. Хольтман сообщил в полицию, и Кузьме пришлось бежать с завода.
Из подземелья поднялась Лида и передала мужу свежую радиосводку с фронта.
— Почитай, Саша… Ой!.. Что такое?!
Пол под ногами покачнулся, стекла в окнах задребезжали. Александр прислушался. Из подземелья выскочил Жора. Лицо его светилось улыбкой.
— Слышал, Саша? — спросил он и отбросил назад рассыпавшиеся волосы.
Б-бу-бух, бух! Тра-ах! — прогремели новые взрывы. Дом дрожал, лампочка выписывала над головой круги.
— Это на станции рвутся снаряды и мины, — определил Александр. — Пойду взгляну. — Он надел кепку, накинул поношенное пальто и быстро вышел во двор.
— Пойдем, Иван, и мы поглядим, — сказал Кузьма.
Они выбежали из дому и, догоняя старшину, поднялись через сад в гору, За горбом Зеленой горки грохотало, вспыхивали и гасли сполохи, окрашивая небо трепетным огненным заревом. И вдруг, точно прорвавшись через невидимые преграды, зарево пожара охватило весь небосклон, осветив рейд, городские холмы и слободки Южной стороны.
Жители Лабораторной, Лагерной и Зеленой горки выбегали из хат, прятались в убежищах и щелях. Мать Милы, решив, что станцию бомбят советские самолеты, торопила дочь спуститься в подвал. Мила, улыбаясь, успокаивала ее:
— Мамуся, ну чего ты боишься? Это же не бомбы, а снаряды рвутся. Все идет как надо.
— Что ты говоришь?! — всплеснула руками мать. — Сколько наших людей погибнет!
— Успокойся. Если и пострадают, то один-два жандарма. А сколько наших бойцов погибло бы от этих снарядов на фронте!
Мила прошла в свою комнатку и прильнула к окну. Зарево осветило станцию, дом Кочегаровых у железнодорожных тупиков, и она увидела Виктора и Мишу. Они стояли возле калитки и смотрели на буйно рвущееся в небо пламя пожара. Миле захотелось открыть окно, поздравить товарищей с удачей. Увы! Это было невозможно.