Черное безмолвие
Шрифт:
— Кто ты? — спрашиваю я, и тяну раскрытую ладонь к его морде, чтобы погладить. Волк отстраняется, глядя на меня своим задумчивым и таинственным взглядом, в котором ощущается и укор. Как будто он говорит мне: «Ну неужели ты сама не понимаешь?!»
— Не понимаю. — говорю я. — Ты похож на ангела…
В глазах волка вспыхивает яркий огонь, и он рывком поднимается на задние лапы. Передние тянутся ко мне, и я понимаю, что вижу больше не длинные когти зверя, а пальцы вполне человеческой руки.
— Кто ты? — в который раз спрашиваю я, и поднимаю
Морды больше нет — он вдавливается во внутрь, превращаясь в лицо… Тоже вполне человеческое, если не считать громадных клыков, проглядывающих из-за растянутых в хищной улыбке губ.
Гротескная пародия на человека, покрытого белой шерстью словно обезьяна-альбинос, открывает рот и хрипло смеется, опуская протянутые ко мне руки.
— Кто ты?!! — я отступаю на шаг назад, объятая ужасом. Он больше не кажется мне ангелом… Это демон, пусть и сияющий ярким светом. Кто сказал, что белый цвет очищает?! Спросите у тех, кто видел зарождающуюся ядерную вспышку, и белый свет, источаемый ею… Он может и убивать, и еще как убивать!
И стоящее передо мной существо каким-то неуловимым образом похоже именно на ядерный взрыв. Быть может, цветом и сиянием, быть может исходящими от него силой и мощью… Не знаю…
— Зачем ты пришел? — я отступаю назад, ослепленная свет ом солнца, играющего на его шерсти. Солнце — это, ведь, та же сила! Та же термоядерная реакция, только упорядоченная, и расположенная далеко от нас… Я буквально физически ощущаю родство солнца и белого волка…
— Вот, почему ты белый… Не каприз природы, не случайная мутация… Ты не белый волк, ты волк солнечный!
Он вновь смеется, и распахивает громадные кожистые крылья, до этого сложенные за спиной. Порывом ветра, ударяющего мне в лицо, меня отбрасывает назад… В реальность!
Дверь с пассажирской стороны хлопает, и я молниеносно вырываю нож из ножен, готовясь к самому худшему. Нет, самое худшее, видимо, пока еще не знает, где я — в кабину вваливается всего лишь усыпанный черной трухой Эзук — пока я спала, пошел довольно основательный снег, еще более снизивший видимость.
— Это я. — несколько запоздало говорит он, — Не волнуйся.
— Вижу, что ты, а не пообедавший аморф, — с улыбкой отзываюсь я, чувствуя, как сердце сжимает страх, всколыхнувшийся при воспоминании об аморфе, убившем Толю… Чертова тварь! И сколько еще таких бродит по просторам Безмолвия, выискивая жертву?… — Где был? Я же сказала ждать здесь.
Взгляд Эзука на мгновение затуманивается, словно он никак не может вспомнить, где же в самом деле он был.
— Да так… — отвечает он, наконец, — Гулял… Погода выдалась красивая. Снег падал…
— Гулял? — кажется, я уже абсолютно перестала удивляться его выходкам. — Гулял без оружия по Безмолвию? Любовался на радиоактивный снег, сыплющийся с неба? Птичек с руки кормил… Нормально! Как обычно.
— Что тебя так удивляет?
— Да нет, ничего. Для тебя это и в самом деле норма. — я принюхиваюсь, уловив в кабине посторонний запах. Запах крови… —
Эзук вздрагивает, как от пощечины.
— Кровью? — абсолютно искренне удивляется он, — Не знаю. Тебе показалось…
Нет уж, мне такое показаться не может. Пусть обоняние бегуна и не дотягивает до обоняния моей Виктории, коренной жительницы Безмолвия, но все же… Здесь я не ошибаюсь — у Эзука изо рта отчетливо несет запахом крови и свежего мяса. Он определенно охотился!
— Кого поймал? — спрашиваю я.
— Никого! — его взгляд бегает по кабине, ища, за что бы зацепиться. — Я не убиваю живых существ!
— Значит ты съел этого бедолагу живем?
— Я НЕ УБИВАЮ ЖИВЫХ СУЩЕСТВ! — Эзук срывается на крик, и моя рука непроизвольно тянется к ножу. Псих! Сумасшедший! Какой тут, к черту, праведник, которого может услышать Господь. Такой же бегун, как и я, только страдающий странной формой шизофрении. Отчего-то мне кажется, что он и в самом деле уверен, что не ест сырого мяса, не убивает несчастных птичек и зверушек… Раздвоение личности? Когда Эзук номер 2 выходит на охоту, Эзук номер 1 ни о чем даже не подозревает? С ним возможно все.
Вот только эта пуля, сама вышедшая мне в руку из груди Сергея… В то, что это сделал Эзук, или КТО-ТО НАВЕРХУ, вняв молитве Эзука, я не сомневаюсь.
— Ладно, — соглашаюсь я, все еще держа руку на рукояти ножа. Если Эзук окончательно спятит и кинется на меня — я встречу его ударом в шею еще до того, как он сожмет руку в кулак. — Не убиваешь. Мне померещилось… Наверное, это от меня самой пахнет. Или нет, вот, от Вики…
Кажется, такое объяснение его вполне устраивает, и Эзук, успокоившись, поудобнее устраивается на своем сиденье.
— Еще часок — полтора привала, — подвожу я итог, — И снова в путь. Спокойной ночи.
Эзук бурчит что-то неразборчивое еще несколько минут, а затем умолкает, видимо, тоже засыпая. Я же боюсь закрыть глаза… Боюсь, что видение вернется… И еще больше боюсь, что это окажется не просто видением… Но усталость берет свое.
Не физическая усталость — утолив голод бегун в считанные минуты восстанавливает силы. Моральная. Духовная… Лекарство от нее — только сон, и ничего кроме сна. Вот только нужен сон без сновидений, спокойный и размеренный, а вовсе не такой, какой преследует меня.
Я даже не уверена, сплю я, или нет. Вижу ли то, что вижу, или это всего лишь порождение моего уставшего сознания? Это не может быть даже воспоминанием, так как я никогда не видела в непосредственной близи, как стартуют перехватчики…
Три опоры, удерживающие ракету, отходят в стороны, и она на несколько секунд зависает в воздухе, стоя на столбе из огня. Ярко оранжевые струи вырываются из сопла все с большей и большей силой и вот, наконец, мелко дрожа, перехватчик вырывается из плена ракетной шахты. Набирая скорость взмывает в небеса и, включив поворотные руки, ложится на курс, все больше и больше ускоряясь.