Эндшпиль Мастерграда
Шрифт:
У Генриха Вильгельма Вильчека сердце лихорадочно колотилось, хотя по натуре он и не был чувствителен. Он отступил на шаг и застыл. Это был высокий молодой человек с благородным, бледным лицом. Длинные русые волосы почти до плеч, усы по мастерградской моде. Бледная кожа и аристократический вид юноши пользовались неизменным успехом у дам, что частенько мешало ему в жизни. Он всегда был безукоризненно одет и подтянут, предпочитая одеваться по-мастерградски. Вот и сейчас на нем были черные штаны из прочной ткани, называющиеся джинсы и белая рубашка с узорами по вороту. На плече краснело пятно.
Секунданты закричали, кинулись
Над построенном еще в одиннадцатом веке в готическом стиле собором Святой Марии Магдалины во Вроцлаве– славной столице Силезии, хмурилось предвечернее пасмурное небо. Над черепичной крышей собора метались галки. По небесной целине шли загрунтованные свинцовыми белилами вечера рваные облака, обещая скорую ночь. На бесплодном пустыре, с тыльной стороны примыкавшем к собору, желто-багровыми слитками лежали листья берез. Сентябрь заканчивался. Послышалось отдаленное конское ржание и металлический грохот – проезжала конка. Король Александр Петрович, в подражание великому отцу: императору Петру Первому, был не чужд прогрессу и уже пара лет как по главным улицам города курсировала конка. Поговаривали, что скоро пустят и электрический трамвай, подобно Петербургу и Москве.
– Все кончено, – врач поднялся над телом и ошеломленно покачал головой, – вы убили его. Удар точно в сердце.
– Нда… сударь, – злобно зыркнул на Вильчека второй секундант погибшего – граф Гитто фон Хохберг и положил руку на эфес шпаги, – берегитесь. С этого мгновения я не дам за вашу жизнь и пфеннига! Старый фон Хохберга не простит убийство единственного сына!
Победитель ответил вызывающим взглядом. Приблизившись к убитому, вырвал из тела шпагу. Обтерев лезвие об вытащенный из кармана платок, брезгливо выкинул окровавленную тряпку, шпага с легким скрежетом вошла в ножны.
То, что, свидетелями дуэли были люди благородные и посему не склонные к доносительству, ничего не значило. Слишком много свидетелей ссоры на балу графов Гитто и связать гибель фон Хохберга от доброго удара шпагой с Вильчеком мог бы и дурак. А в полиции герцогства таковых не держали.
Рука Вильчека осторожно прикоснулась к неглубокой ране на правом плече, скорее царапине, нанесенной шпагой противника. Поморщился.
Видит всемогущий бог, этот мерзавец сам добился этого! Сигфрид и его преступный папаша – главный интриган герцогства, погубили отца и ограбили меня. А еще он оскорбил – он должен был умереть, и он нисколько не жалел о случившемся!
Он вдруг понял, что чертовски одинок, и тянется это очень давно, с момента, когда узнал о смерти отца.
Вильчек почувствовал осторожное прикосновение к плечу и оглянулся. Позади стоял Бернард фон Притвиц: голова и аккуратная бородка клинышком его были седы, однако глаза смотрели бодро, а голос мощный, словно у молодого. Это был, наверное, единственный, кому Вильчек до конца доверял – старинный друг отца и его секундант.
– Бегите, молодой человек, – сказал он, – не искушайте бога. Вас спасло чудо, не требуйте двух чудес за один день.
Повелитель Чехии, Силезии и Моравии король Александр Петрович Романов походил на великого отца не только любовью к техническим новинкам, но и крутостью и за шалость дуэли со смертельным исходом не жаловал. Уже несколько лет действовал принятый по инициативе еще его опекуна
Вильчек накинул плащ, поданные его слугой по имени Афанасий – иногда слишком занудным малым. Закутался, спрятав окровавленное плечо.
– Постойте, молодой человек, – остановил фон Притвиц и вытащил кошель, – Я очень любил вашего покойного отца и хотел бы быть полезным его сыну. Полагаю, вы не богаты средствами. Позвольте предложить вам вексель Мастерградского банка. Его принимают без возражений все банки мира. Не обижайте старика!
– Пустяки сударь, я не нуждаюсь в деньгах! – гордо выпрямился Вильчек, всем своим видом показывая, что ни за что не возьмет милостыню. Он, наверное, вызвал на дуэль любого, кто посмел бы предположить, что он не сможет купить Королевский дворец, – Вы и так сделали для меня столько, что я в неоплатном долгу перед вами, но я не нуждаюсь в средствах!
– Горд, как Вильчек! – покачал головой и негромко произнес фон Притвиц, – Вам еще понадобятся деньги, уж поверь старику!
Но молодой человек вновь отказался от помощи. Коротко поклонившись навстречу неприязненным, злым, сочувствующим взглядам, твердой поступью вышел через арку, ведущую на соседнюю улицу. В нем за километр можно было угадать настоящего дворянина.
– Да поможет вам бог, сынок, – перекрестила его спину покрытая пигментными пятнами, но все еще твердая рука фон Притвица. Сына друга, которого он когда-то качал на коленях, он любил почти как собственного.
Через час Вильчек подошел к «господскому» вагону «московской» чугунки – так называли еще непривычные железнодорожные поезда жители славного королевства Чехии, Силезии и Моравии. Силезцы страшно гордились, что через их земли прошла первая в Европе железная дорога, позволявшая на следующий день добраться к прибалтийскому Гданьску. У входа с важным видом стоял пузатый, в роскошной голубой форме, вагоновожатый. Предъявив купленный билет, Вильчек поднялся по железным ступенькам в вагон.
Вильчек вошел в отведенную вагоновожатым невеликую комнату. Кожаный диван с высокой и даже на вид мягкой стенкой у одной стены, напротив окна с бархатными шторами по бокам, столик с незажженной мастерградской лампой, у другой стены шкаф до потолка с дорогой посудой и зеркалом мастерградской работы. Не плохо! Не хуже, чем на русской чугунке, но там лампа электрическая.
Следом за господином зашел слуга. Афанасий положил кожаный сундук с хозяйским добром в шкаф и, повернувшись к Вильчеку, осведомился, не желает ли господин еще чего-нибудь и, получив отрицательный ответ, вздохнул тяжко, как уже не первый раз за последние дни, удалился в вагон для челяди.
Устроился на мягком диване и закрыл дверь. Вокзальные шум, гам, стали почти не слышны, да и всепроникающий запах сгоревшего угля, казалась, стал не так докучать. Пережитые испытания изменили его, мало что оставили от прежнего Генриха Вильчека: шалопая, любителя блондинок и женского любимца. Усталый прижмур глаз, первая, жесткая морщина изменили внешность, словно он разом стал старше на добрый десяток лет.