«Если», 2003 № 03
Шрифт:
— И сколько это будет стоить? — сердито осведомился Смит, пытаясь устроиться на мешках поудобнее. Он только что рассчитался со старостой (включая материальный ущерб от поломанной мебели и издержки на похороны четырех бандитов) и был очень рад, что кузен предусмотрительно снабдил его гарантийным письмом на оплату путевых расходов.
— Вы можете заплатить Левендилу вот этим, — ответил врач, вкладывая в пальцы Смита какой-то предмет. Украдкой взглянув на него, Смит увидел небольшой глиняный диск на плетеном шнурке.
— Спасибо, — сказал он, вешая диск на шею.
— Будьте осторожны, Смит, — предупредил доктор.
— Можете
Врач криво улыбнулся.
— Моя религия действительно запрещает отнимать жизнь у других живых существ, — сказал он.
— Как же тогда Ронришим…
— …сделался наемным убийцей?
После продолжительного молчания врач грустно ответил:
— Кто знает, что у него в душе… Я могу сказать только одно: порой любовь оставляет после себя смертей больше, чем самая свирепая ненависть.
Смит кивнул. Этот урок он усвоил давно и в другом месте.
— Счастливого пути, караван-мастер, — проговорил врач и легко коснулся тремя пальцами его лба.
Повозки дрогнули и залязгали, скатываясь с кирпичной мостовой в колеи. Стражники с натугой вращали барабан, открывавший тяжелые створки ворот. Смиты-ювелиры второпях грузили в тележку корзинки со свежими фруктами, а Бернбрайт, прижав к губам горн, протрубила сигнал к отбытию.
Рычажные отпустили тормоза, и взведенные пружины зазвенели, вращая валы и шестеренки механического привода. Набрав крейсерскую скорость, караван скоро въехал в лес, оставив позади Красный Дом с его дымом, смертями и желудевым пивом.
Дорбга то ныряла вниз, то карабкалась на холмы, и рычажные так старались, что казалось — еще немного, и их мускулы полопаются от напряжения. Сама колея тоже была не в идеальном состоянии. Могучие корни деревьев во многих местах взломали каменные плиты, неровности и провалы были на скорую руку замазаны цементом. Порой колея поднималась на головокружительную высоту и проходила по краю обрыва или самой настоящей пропасти, порой, следуя извилистому течению рек, спускалась на самое дно сырых полутемных долин, и тогда над головами колыхались вызолоченные ночными заморозками ветви плакучих ив, а дыхание путников вырывалось изо ртов облачками седого пара.
И по-прежнему возвышалась над океаном золотисто-красной листвы могучая Черная Гора. Смит, день за днем глядевший на нее со своей лежанки в кабине головной повозки, не мог отделаться от ощущения, что гора, в свою очередь, тоже на него смотрит. Иногда — когда ее не закрывали серые тучи — ему казалось, что он различает на самой вершине какие-то причудливые строения: обсидианово-черные стены, островерхие шпили, зубчатые, с узкими бойницами башни, похожие на головы прищурившихся на ярком свете великанов. Иногда же он не мог различить ничего, кроме беспорядочного нагромождения каменных глыб, базальтовых площадок да повисших низко над лесистым горизонтом
Но никто не ринулся на них с воем с туманных вершин, и когда вечером путники останавливались на ночлег, их окружили безбрежная тишина и покой. Казалось, даже младенец присмирел: во всяком случае, вопил он уже не так пронзительно и совсем недолго. Сам Смит старался как следует выспаться днем, чтобы караулить лагерь ночью. Долгими часами он прилежно сидел на мостике, сжимая в руках самострел, и до боли в глазах всматривался в черноту между деревьями, но только однажды ночью его напряженное ухо уловило далекий, внезапно оборвавшийся крик. Но это могло быть какое-то животное. Во всяком случае до самого утра, когда они свернули лагерь и тронулись в дальнейший путь, не служилось ничего необычного и странного.
Мистер Амук тоже не делал и не говорил ничего подозрительного. Он вообще открывал рот чрезвычайно редко, и на теле у него не было никаких татуировок. Бернбрайт не заметила ни одной, хотя буквально не отходила от купален при колодцах, когда мистер Амук мылся после дневного перехода. Это обстоятельство, впрочем, лишь еще сильнее разожгло ее любопытство, однако удовлетворить его Бернбрайт никак не удавалось.
Но вот наконец настал день, когда дорога снова пошла под уклон, и хотя колеи во многих местах были буквально забиты грудами опавших листьев, все сошлись на том, что в лесу стало как-то веселее. Деревья росли уже не так густо, и между ними все чаще попадались просторные, светлые поляны, но главное, заключалось в том, что Черная Гора осталась позади, и теперь медленно, но верно уменьшалась в размерах. Впереди же, в просветах между замшелыми стволами столетних дубов проглядывала равнина, над которой плыли дымки неразличимых пока городов, а еще дальше сверкало серебристой полоской море.
Смита разбудил пронзительный зов трубы Бернбрайт. Приподнявшись на локте, он порылся в памяти, пытаясь припомнить, что же означает этот сигнал. Когда Бернбрайт протрубила во второй раз, Смит сообразил: девушка заметила другой караван и извещала об этом рычажных. Через несколько секунд он и сам увидел его. Встречный караван быстро пересекал равнину, на которую они только спускались.
Караван был большим. Не менее шестидесяти повозок стремительно приближались к ним по второй колее. Впереди бежала мускулистая, стройная богиня с золотой трубой; сверкали начищенной сталью круглые шлемы рычажных; на бортах повозок, выкрашенных темно- зеленой краской, пламенел нарисованный алой краской летящий дракон — герб транспортной компании. Груз был накрыт просмоленной холстиной, и даже пассажиры, надменно покачивавшиеся в застекленных кабинах, казались важными персонами.
И вот он, второй караван, совсем рядом! Казалось, без малейшего усилия летит он вверх по склону. Караван-мастер на головной повозке сидит очень прямо, закутавшись в длинный плотный пыльник и скрестив руки на груди. Никаких самострелов у него нет, зато в специальных петлях сбоку сиденья укреплен дальнобойный лук, а из-за плеча выглядывает колчан с охотничьими стрелами. Это очень дорогие стрелы, их оперение выкрашено в красный цвет. Смит невольно ахает; чужой караванщик величественно кивает в знак приветствия, и вот уже длинная вереница повозок, выбивая искры и поднимая пыль, несется мимо под лязг и грохот железных колес.