Евангелие огня
Шрифт:
Конечно, его открытие заинтересует миллионы людей. Но сам-то он продавать свитки этим миллионам не сможет. Что он сможетпродать, так это перевод написанного Малхом с арамейского на английский, и вот тут-то Тео и постигала неуверенность в себе. И дело было не только в том, что проза Малха оказалась скучной до невероятия.
Сам процесс перевода свитков лишал их мистического ореола, обращал в нечто банальное. Тео, профессионального лингвиста, взявшегося за выполнение этой задачи, обуревали мелкие въедливые тревоги, беспокойство по поводу как несовершенства английских эквивалентов арамейских глагольных основ, так и этической допустимости
Неужели это правда? Нет, не может быть, не должно быть.
Ладно, пусть Малх — зануда из зануд. Ну и что с того? Все-таки, он не пустозвон-фундаменталист из Олухвилля, штат Миссури, пишущий в интернетовском блоге. Он — автор старейшего из уцелевших произведений христианской литературы! Он лично знал двух учеников Иисуса! Он был полноценным евангелистом еще тогда, когда святой Павел оставался правительственным погромщиком по имени Савл из Тарса и отволакивал в тюрьму адептов запрещенной веры. Малх мог быть нудливым ничтожеством, но был и Значительным с большой «З» человеком!
И Тео с обновленной решимостью вернулся к работе.
Обращаюсь теперь к вопросу, который задает мне возлюбленный брат Хореш.
Тео пожевал нижнюю губу. Перевести «Хореш» как «Джордж»? Постучав пальцем по клавише обратного хода, он стер пять букв и набрал вместо них «Джордж». Затем стер «Джордж» и ввел «Хореш». В правом нижнем углу экрана значилось время — 1:27. Холодная постель ожидала его, в желудке покоилось полфунта инкрустированной салями, промаринованной в «Пепси» «моцареллы», а Мередит, надо полагать, обвивала сейчас ногами шею фотографа дикой природы.
Ты спрашиваешь, каково истинное имя Фаддея. Фаддей, когда я спросил его об этом, ответил, что имя его Фаддей. И потому я должен сказать тебе, что его имя Фаддей.
— Чтоб ты сдох! — горестно возопил Тео и отправился спать.
На следующее утро он, со слезящимися глазами, в очках, слегка запотевших от горячего кофе, перевел следующие строки:
Однако, говоря со всем благоразумием, в кругу достойных доверия друзей, не будет, думаю я, предательством сказать, что если бы ты задал этот вопрос не мне, а матери Фаддея, она ответила бы тебе, что имя ему — Иуда.
Ибо под таким именем был он известен, пока деяния другого Иуды, Предателя, не покрыли это имя позором. Более того, если случится тебе когда-нибудь повстречаться с самим Иудой, инако Фаддеем, а такая удача может выпасть тебе, ибо он отправился странствовать, дабы преданно свидетельствовать о славе Спасителя нашего, советую обращаться к нему, как к Фаддею, а другого имении ни в коем случае не произносить. Ибо оно сильно его уязвляет.
И
Однако самым горестным для меня стало знание, что я стоял рядом с ним в самую ту минуту, когда совершался сговор о предательстве Спасителя нашего, и никакой беды не ощущал. А ощущал я лишь уязвление завистью к размеру суммы, которая представлялась мне непомерно большой платой за услугу, им оказанную.
Такой была нечистота сердца моего в те последние дни моей прежней жизни — перед тем, как я пришел на Голгофу и сердце это опалила дочиста кровь Спасителя нашего.
Таким был Малх.
Числа
— Двести пятьдесят тысяч долларов, хотите, берите, не хотите, нет, — сказал Баум и откинулся на спинку кресла — так далеко, что бивший в окно за ним солнечный свет обратил стекла его очков в непроницаемые блистающие кружки. — Четверть миллиона.
Тео поморщился. Слово «миллион» повисло в воздухе отвлекающей внимание иллюзией. Настоящая же, лишенная магии семизначности сумма, состояла всего лишь из тысяч. И была отнюдь не той, какую позволяло ожидать проведенное им исследование величин авторских авансов.
— Книга с легкостью принесет такие деньги в первые же часы продажи, — возразил он. — Я был бы полным дураком, если бы согласился на ваше предложение.
— Напротив, — ответил ни в малой мере не обидевшийся Баум. — Если продажи резко пойдут вверх, вы одержите победу, и немалую. Отработаете аванс за один день, а потом будете до гробовой доски получать роялти.
— Ну да, мизерные, — сказал Тео, постаравшись, чтобы в голосе его прозвучала ирония, а не отчаяние. — Может быть, самые мизерные и пуще всего отсроченные роялти за всю историю авторских договоров. Похоже, мне придется повторно пройти курс алгебры, чтобы понять, когда эти денежные микрочастицы сложатся, наконец, в мой первый доллар. Да любой хотя бы наполовину приличный адвокат или агент, взглянув на меня, только головой покачает.
Баум повернулся вместе с креслом, склонился вперед и уставился в глаза Тео добродушным, но безжалостным взглядом.
— Так ведь они уже покачали головами, не так ли? — прошелестел он. — И наполовину приличные, и приличные — может быть, даже не очень приличные. Никто же не захотел представлять ваши интересы.
— Неправда, — ответил Тео.
По тому, как зазудели шрамы на его лице, он понял, что краснеет. Заживали они плохо; надо было все-таки наложить на них швы, а не лететь сломя голову домой, чтобы его унизила Мередит. Будь он проклят, если позволить еще хоть раз унизить себя.
— Я обратился всего лишь к двум агентам, — сказал он, — или к пяти, если считать тех, кто на мои звонки не ответил. И из тех двух, с какими я встретился, одна, в конце концов, заявила, что не занимается религиозными по их характеру книгами, и я разозлился, потому что она могла бы сообщить мне об этом и по телефону. А другому очень хотелось заняться мной. Очень.
— Однако ко мне вы пришли в одиночку.
— Я… просто он мне не понравился. Мы с ним не подходим друг другу. Вот я и решил посмотреть, что произойдет, если я обращусь к издателю сам, без посредников. Вы поймите, это же фантастически важная книга; я и подумать не мог, что мне придется убеждать кого-то в том, какой огромный интерес она вызовет.