Гамсун. Мистерия жизни
Шрифт:
В Париже Гамсун прожил три года, не считая короткой (на несколько месяцев) поездки в Норвегию, написал «Новые силы» и начал «Пана».
Тяжелая работа над романами отнимала у Гамсуна много сил и времени. Не улучшало настроения и то, что норвежская колония художников и писателей в это время отвернулась от него. Юнас Ли, лидер этой группы, не любил Гамсуна – он не забыл, что говорил о нем Гамсун в своих лекциях в 1891 году. А Фриц Таулов, художник и друг Ли, тоже относился к Гамсуну скептически, недолюбливая его «невротическое искусство». Поэтому большую часть своего времени Гамсун проводил с Ланге, Гретором и Германом Бангом.
Все новые работы Кнута принимались в штыки скандинавскими критиками. Статья о норвежской литературе, опубликованная в парижском журнале «Ревью де ревьюс», вызвала бурю негодования среди писателей в Норвегии. Гамсуна обвинили в том, что он не уделяет внимания таким звездам отечественной литературы, как Амалия Скрам, Арне Гарборг и Гуннар Хейберг, то есть фактически игнорирует их. В ответ Гамсун заявил,
В это же время Гамсун пишет Виктору Нильсону, что после приезда в Париж не мог «говорить или писать без того, чтобы каждое слово не вызвало бурю гнева в Норвегии, Дании и Швеции».
Насколько реальным было это ощущение ненависти, сказать трудно. Гамсун жалуется, что оказался в изоляции, но в конце 1882 года пишет, что «газеты, которые ругали меня последними словами, на следующий же день предлагали мне высочайшие гонорары, чтобы заполучить мои статьи».
Тем не менее не вызывает сомнений тот факт, что Гамсун действительно разворошил «осиное гнездо». С одной стороны, он делал это совершенно сознательно, ибо другого пути и возможности пробиться у него не было, да и силы (моральные и физические) выдержать осиные и змеиные укусы у него имелись. С другой стороны, эти укусы ранили его невероятно.
«В конце концов, – пишет Туре Гамсун, – выступления критиков и писателей стали столь личностными, не касающимися литературы, что сам Бьёрнстьерне Бьёрнсон выступил в защиту Гамсуна. Гамсун... был растроган, узнав об этом от друзей».
Особенно приятно было услышать, что в его поддержку высказался именно Бьёрнсон, которого он всегда, несмотря на собственную критику, бесконечно уважал и ценил. В 1913 году, отвечая на вопросы американского журналиста, Гамсун писал:
«Из наших классиков я ценю конечно же больше всего Бьёрнсона... Только он, единственный из старшего поколения, является лириком, и повести его хотя и не всегда ровны, но часто превзойти их невозможно. О его значении для норвежского языка знает каждый норвежец, да и сам он, как никто другой, был истинным норвежцем... Его пьесы – лучше всего в норвежской драматургии, потому что в них есть пульс жизни...
Бьёрнсон – лучшее из нашего наследия, и мы долго еще будем жить за его счет».
Во Франции Гамсун начал работу над «Паном». Ланген фактически спонсировал писателя, регулярно выплачивая ему небольшие суммы, которые тот немедленно тратил на жизнь и всевозможные увеселения. Он и сам знал, что часто просит деньги, а потому время от времени с обезоруживающей прямотой заканчивал свои просьбы фразой: «Но вы ведь богаты».
Много лет спустя, в беседе со своим адвокатом фру Сигрид Стрей, Гамсун пожалуется на то, что деньги, а равно и слава, как правило, приходят к пожилым людям, хотя больше нужны молодым – на развлечения, вино и кутежи. Фру Стрей с улыбкой возразила, что, наверное, в молодости господин Гамсун тоже ни в чем себе особо не отказывал – и в ответ получила лукавую усмешку.
Гамсун действительно наслаждался жизнью, ездил к друзьям за город и часто был даже не в состоянии вспомнить, что делал накануне. 21 марта он пишет Лангену: «I was drank last night, or else I would wrote this to you long ago, today I am ill, have of course bad conscience. Thank you!» [80]
«Когда я бывал с ним в Париже, – писал Юхан Бойер [81] , – этой столице мира, ему могло прийти в голову останавливать всех попадавшихся нам свободных извозчиков, скупать все цветы у уличных цветочниц...
80
«Я был пьян вчера вечером, иначе бы написал вам. Сегодня я чувствую себя ужасно, да еще мне и стыдно. Спасибо!» (англ.).
81
Юхан Бойер (1872 – 1953) – норвежский писатель, один из самых читаемых в свое время. Его перу принадлежат романы, сборники новелл, пьесы и мемуары. Был другом Гамсуна.
«Господи, все нутро пересохло», – пожаловался один художник, подсаживаясь к столику Гамсуна. Гамсун махнул рукой официанту и распорядился: «Принесите нам двадцать пять бутылок пива...» После веселого завтрака мы по его настоянию поехали на нескольких извозчиках искать в городе какую-то лавку, где он уже давно видел замечательное туалетное мыло. В конце концов мы нашли эту лавчонку, и Гамсун набрал множество кусков мыла в серебряной обертке, а потом на улице стал одаривать прохожих этим сокровищем. При этом он так веселился, что забыть это просто невозможно. После тяжелой напряженной работы нервы Гамсуна нуждались в разрядке, и чего только он тогда не придумывал! Но он относится к счастливчикам, которым все заранее прощалось. Все эти проделки лишь добавляли новые штрихи к образу Гамсуна, который уже в то время был легендой и который поднимался все выше и выше к звездам» [82] .
82
Пер. с норв. Л. Горлиной и О. Вронской.
* * *
Однако
Он уже давно внимательно следил за творчеством великого шведского драматурга, писал статьи и читал лекции о нем, начиная с 1881 года.
Одно время, как мы уже говорили, Кнут был буквально одержим Стриндбергом и часто писал о нем своим друзьям.
В одном из писем Гамсуна к Нильссону в 1889 году читаем:
«Со Стриндбергом я не встречался. У меня не было причин идти к нему лишь под предлогом знакомства. Я хочу держаться в стороне от великих людей до тех пор, пока не заслужу чести быть введенным в их круг. Я горд и не желаю в ответ на переданную визитную карточку получить известие, что того, к кому я пришел, нет дома (для меня). Нет уж, лучше я подожду.
Сегодня я послал Стриндбергу свою статью (на английском), которая была опубликована в журнале "Америка ". Я написал ее перед отъездом из Америки, но лишь сейчас она наконец была напечатана. В совершенно ужасном, изуродованном виде – статью искромсали и переделали так, что ее стало невозможно узнать. Меня не удивит, если я получу от Стриндберга письмо, в котором он будет ругать меня. В настоящем виде статья того заслуживает.
Кстати, со Стриндбергом сейчас происходит что-то странное. Брандес рассказывал мне, что его все время преследует страх сойти с ума. Он часто приходит к Брандесу и жалуется ему. Но у него сохранилась все та же замечательная работоспособность. Господи Боже мой, как этот человек работает! "Фрекен Жюли " – прекрасная вещь, в тысячу раз лучше, чем "Женщина с моря " Ибсена. Брандес рассказывал, что у Стриндберга в столе лежат двадцать две пьесы – только представьте себе, что это помимо уже изданных книг. В 1888 году было напечатано пять его работ. Он настолько плодовит, что даже Бальзак по сравнению с ним – пигмей. Кроме книг, он пишет еще и для журналов всей Северной Европы. Разрази меня гром, если больший труженик когда-либо жил на земле.
Случаются у него и ошибки, среди написанных есть просто плохие книги, но даже и в них у него бывают проблески – словно молния сверкнет в ночи, откровение, талантливая мысль, блистательный мазок гения – и вещь спасена! Его самую последнюю книгу, «Времена цветения», я еще не читал, но, по словам Брандеса, она замечательна, он восхищался ею.
Я надеюсь когда-нибудь познакомиться со Стриндбергом. Я был приглашен на вечер, куда должен был заглянуть и он, но я не пошел туда – я горд по-своему.
Посылаю адрес журнала, где была напечатана моя статья о Стриндберге, на случай, если Вы захотите заказать ее. К сожалению, у меня нет экземпляра, который я мог бы послать Вам. У меня даже своего нет. Если бы Вы могли, когда будете посылать марки для своего экземпляра, заказать один и для меня, то я был бы Вам очень благодарен. Это обойдется Вам, помимо почтового сбора, всего в десять центов. Не могли бы Вы сделать это для меня, дорогой Нильссон? Моя статья вышла в 38-м номере (за 20 декабря). Я должен был послать деньги за свой экземпляр, но не могу послать ни датских денег, ни марок.
...A propos, «Экспериментальный театр» Стриндберга все еще не создан. У этого человека, конечно, масса проектов, но вряд ли эту безумную идею можно осуществить здесь, в Копенгагене. Стриндберг даже не советовался по этому поводу с доктором Эдвардом Брандесом, а ведь доктор Брандес – драматург, и ко всему прочему он еще и друг Стриндберга. Но Стриндберг ни словом не обмолвился Эдварду об этом театре, так как знает, что тот отсоветует ему. Да, этот человек – натура яркая, горячая. «Только вперед!» – вот его девиз. Но не всегда получается, как задумано».
Знакомство состоялось в 1894 году, Стриндбергу тогда исполнилось сорок пять лет, и Гамсун принял участие в его официальном чествовании. В письме к Лангену Гамсун описывал великого шведа как «ребячливого и гениального, выдающегося писателя и невероятного человека».
Стриндберг был действительно невероятным и очень сложным человеком, с расшатанными нервами и подвижной психикой.
«Их дружба, – писал Туре Гамсун, – всегда была „напряженной“, а темп ее можно определить как "стаккато”. После прогулок со Стриндбергом по вечернему Парижу по набережным Сены Гамсун приходил домой очень уставшим. Стриндберг был то неутомимым рассказчиком, который целиком и полностью овладевал вниманием слушателя и не давал ему расслабиться, и Гамсун часто чувствовал себя, как на приеме у стоматолога, то шел молча и за всю прогулку мог не произнести ни единого слова».
Август Стриндберг воспитывался в неблагополучной и состоятельной семье, которая вскоре разорилась. Его матерью была служанка, женщина из народа, с которой отец Августа оформил отношения лишь некоторое время спустя после его рождения. Стриндберг поэтому всегда чувствовал себя «ущербным». Кроме того, в детстве его настиг еще один удар: мать умерла, и ее место заняла мачеха, совершенно не обращавшая внимания на пасынка.
Всю свою жизнь Стриндберг был подвержен нервным срывам и метаниям. В 1894 – 1896 годах с ним произошли несколько мистических, а по мнению некоторых исследователей творчества шведского драматурга, и параноидальных, событий, в результате которых он стал учеником шведского мистика Эммануэля Сведенборга. В «Инферно», написанном в 1897 году, Стриндберг рассказал о пережитом нервном кризисе.