Горизонты нашей мечты
Шрифт:
— Май, не надо! — в голосе Айсоки проскользнули угрожающие нотки.
— Надо. Как я сказал, игры кончились. Мое дальнейшее активное вмешательство невозможно без их сотрудничества. Сиори, Грампа, Исука, я обращаюсь к вам. На самом деле меня зовут не Май Куданно. Это псевдоним, который я использую в как художник и в Ракуэне. Прошу прощения, что ввел всех в заблуждение. Мое настоящее имя — Палек. Палек Мураций. Возможно, вы уже слышали его в прежней жизни. Мне вовсе не пятнадцать лет. Мне тридцать три года объективного времени, и я ведущий инженер в Комитете по капитальному строительству Народной республики Сураграш.
— Мураций… — Грампа
— К Бокува все вопросы, — Май ткнул пальцем в Айсоку. — Она расскажет, что на самом деле представляет ваш мир, почему они трое не люди и кто такие нэмусины. А заодно — кто такие Демиурги. Сейчас же прошу меня простить за невежливость, но я вынужден вас оставить. У меня и в самом деле нет времени — срочные дела на Текире, которые нельзя отложить. Я вырублюсь на несколько часов. Не забудьте сообщить страже у ворот, что у нас с Мирой теперь неограниченный пропуск наружу. Да, и сделайте ей имитатор ключ-перстня, чтобы она могла типа авторизовать меня в любой момент времени. Она все еще нужна мне как прикрытие.
Он подошел к диванчику и стремительно улегся на него, сложив руки на животе и закрыв глаза. Тут же его лицо расслабилось, и он ровно задышал. Все. Как Сиори уже знала по опыту, теперь его бесполезно будить. Пока не проснется сам, не отреагирует ни на что.
Она посмотрела на Айсоку.
— Айя, ты ничего не хочешь нам рассказать? — поинтересовалась она. — Насчет мира, который совсем не такой, каким кажется? Или насчет того, какие у тебя на самом деле отношения с молодым господином Маем Куданно? Или его лучше называть Палеком Мурацием? И что означает "почему они не люди"?
— Пороли его в детстве мало, — проворчала Айсока. — Даже не верится, что у нас с ним один отец, пусть и опосредованно. Ну что же, ничего не поделаешь. Я предполагала, что рано или поздно такое случится, и сейчас не самое худшее время. Хотя я бы подошла к делу куда деликатнее. Видите ли, девочки, дело в том, что мы с Саомиром и Клией и в самом деле не люди.
И глаза девочки-подростка с сапфировой брошью, внезапно возникшей вместо невысокой пожилой женщины, вспыхнули яркими разноцветными огнями.
18.02.867, вододень. Катония, Масария
— Госпожа Хина, а зачем люди живут?
Хина Мацури, воспитательница детского дома "Икудзиин" № 7, вздрогнула. Она оторвалась от пелефона, с которого одним глазом читала книжку, другим приглядывая за игровой площадкой, и внимательно посмотрела на стоящую перед ней девочку. Как она умудряется подкрадываться так незаметно?
Стоял солнечный день — из тех, что еще не вполне весенние, но уже и не зимние. С утра моросил промозглый дождик, температура держалась в районе плюс десяти, ветер нес с Масарийской бухты холодную сырость, так что играющих на площадке детей пришлось одеть в теплые пальто и шапки. Впрочем, все к лучшему: автобус почему-то задерживался, и заранее выведенные на улицу второклассники, радуясь отмене скучных уроков, затеяли веселые догонялки вокруг качелей и каруселей, с веселыми визгами рассыпаясь от со злобным рычанием гоняющейся за ними Ринако.
Рэнна Дзидзисий стояла перед Хиной в потрепанном желтом пальтишке и внимательно смотрела своими бездонными черными глазами. Разумеется,
— Зачем живут люди? — повторила Рэнна, внимательно разглядывая воспитательницу, словно видела ее впервые в жизни.
Девочку не трогали и боялись. Даже записные забияки из старших групп опасались задирать ее, хотя она разу не дала повода заподозрить себя в драчливости. Обычная маленькая девочка, худенькая, хрупкая и молчаливая — возможно, слишком замкнутая и угрюмая несмотря на все усилия психолога, но в пределах нормы, без нарушений в психике. Но Хина не раз ловила себя на том, что от взгляда Рэнны ей становится не по себе — словно что-то чужое и совсем не детское смотрит на мир ее глазами.
Следовало что-то ответить.
— У разных людей разные цели, Рэнночка, — ответила она, улыбнувшись. — Кто-то живет ради семьи и детей. Кому-то нравится работать, и он хочет сделать что-то необычное. Кто-то хочет стать великим человеком и прославиться. Все — разные. Понимаешь?
— А зачем живешь ты, госпожа Хина? — девочка наклонила голову к другому плечу, почему-то напомнив воспитательнице синичку. — У тебя ведь нет детей. Ты мечтаешь прославиться?
— Ну что ты! — на сей раз улыбка воспитательницы вышла куда более вымученной. — Куда уж мне слава! И потом, у меня очень много детей. Вы все — мои дети. Я хочу, чтобы вы все выросли большими, сильными, умными и красивыми. Ты ведь хочешь вырасти большой и красивой?
— Нет, госпожа Хина, — серьезно ответила девочка, покрепче прижимая к себе шестилапа. — Не хочу. Лучше маленькой, на маленьких внимания никто не обращает. И все-таки — ты живешь только ради того, чтобы детей воспитывать? А если тебе надоест?
— Мне не надоест, Рэнночка, — Хина подумала, не стоит ли погладить девочку по голове, но почему-то не рискнула. — Мне никогда не надоест. А разве ты меня не любишь? Хочешь, чтобы я ушла?
— Ты хорошая, госпожа Хина. Ты любишь детей, и ты на своем месте, что редкость. Но все когда-то уходят. Все умирают, даже бессмертные. А чем бы ты хотела заняться, когда умрешь?
— Когда человек умирает, он умирает насовсем, — от странно взрослых оборотов в речи девочки воспитательница почувствовала, что по спине медленно ползут мурашки. И почему она вдруг заговорила о смерти? — После смерти нет ничего. Совсем ничего. Мертвые ничем не занимаются.
— Многие верят иначе. А что, если после смерти что-то есть? Другая жизнь? Чем бы ты стала заниматься, если бы уже умерла, но осталась жива? Если бы тебе стало не нужно зарабатывать деньги на жизнь?
— Я не знаю, Рэнночка, — растерянно ответила воспитательница, чувствуя, что мурашки становятся все крупнее и противнее. — Я никогда не задумывалась. А почему ты спрашиваешь?