Христианство
Шрифт:
Чтобы разъяснить, как это возможно, вообразим человека, которого зовут Иван Иванов. Он живет рядом с вами, обладает определенной внешностью, чертами характера, он ваш знакомый. И вот в какой-то момент этот человек начинает писать – книжку – допустим, у него была интересная жизнь, достойная описания. Он хороший рассказчик, у него есть писательский дар. Это не голая автобиография – это художественная книга, в ней есть элемент вымысла. И вот он дает вам прочесть эту книгу, в которой действует персонаж по имени Иван Иванов. Перед вами разворачивается жизнь Ивана Иванова с детства до настоящего времени. Иван Иванов, который действует в книге – персонаж. Вы узнаете черты и особенности реального Ивана Иванова – и в то же время это другой человек. Ваш знакомый Иван Иванов – старик, а персонаж книги – юноша. Ваш знакомый сед и даже лысоват, а персонаж книги – черноволос и курчав. Ваш сосед рассудителен
Иванов-персонаж и Иванов-автор даже существуют в разных реальностях, но все-таки это один и тот же человек.
Вот примерно так же соотносятся Бог Сын и человек Иисус Христос, примерно, потому что наша аналогия не полна: в отличие от книжного персонажа, человек-Иисус обладает свободой воли. И вопрос о воле человека Иисуса и ее свободе стал следующим догматическим камнем преткновения.
Появилось учение, утверждающее, что Христос, объединив в Себе Божественную и человеческую природы, обладал одной волей – Божественной, поглотившей человеческую (если бы наша аналогия с писателем Ивановым была полной, так и было бы). Это учение называлось монофелитским. Если крайнее монофизитство евтихианского толка неизбежно превращало в спектакль Голгофские страдания Христа, то монофелитство – Его Гефсиманское борение, Его слова, сказанные в добровольно подчиненном Богу человеческом желании избежать предстоящих мук: «Не моя воля, но Твоя да будет», – которые всегда служили для христиан примером и ободрением. Кроме того, утверждение, что во Христе человеческая воля растворилась в Божественной как что-то ненужное, ставило под сомнение ценность свободы человеческой воли, на которой традиционно строилась христианская теодицея («оправдание Бога»). Тенденцию к принижению этой свободы проявлял уже Блаженный Августин (354–430) в перехлестах полемики с пелагианством (см. раздел «Нравственное богословие»). Уже рассказывалось о том, какое развитие получили такие взгляды в эпоху Реформации, но монофелитство создавало для них предпосылки еще в VII столетии.
В конце концов на 6-м Вселенском соборе (680–681) было догматически провозглашено диофелитство и диоэнергизм во Христе: «И две природных воли или хотения в Нем, и два природных действия, неразлучно, неизменно, нераздельно, неслиянно, по учению Святых Отец наших, также проповедуем; два же природных хотения не противоположны, как говорили нечестивые еретики – да не будет! – но Его человеческое хотение последует (а не противостоит или противоборствует), лучше же сказать, подчиняется Его Божественному и всемогущему хотению».
Учение о двух волях и двух действиях во Христе снимает популярный вопрос критиков христианства «зачем Иисус молился Богу – ведь Он сам Бог, значит, молился Он самому себе?» По сути дела, люди, задающие этот вопрос, критикуют не ортодоксальное христианство, а монофелитство. Точно так же те, кто говорит, что Иисус, будучи Божеством, не мог по-настоящему страдать на кресте, по сути дела критикуют монофизитство, в простоте своей принимая его за ортодоксию.
Иисус, несомненно, мог молиться Богу Отцу, ощущая Его в своем человеческом сознании как иную ипостась Своего Божества, Его – как Рождающего, Себя – как Рожденного. Его волю он познавал Своим Божеством, Предвечным Логосом, с которым человеческий разум и душа Иисуса пребывали в постоянном таинственном общении. Он обращался к Богу как человек, и к Рождающему – как Рожденный, как Логос. Его молитва отличалась от нашей, по сути, только тем, что присутствие Бога Он ощущал постоянно, и то, что для большинства из нас загадка – знать волю Бога о себе – для Иисуса было открытой книгой. Оставаясь свободным, Он мог бы противиться этой воле. Но Он исполнил ее.
Последней христологической ересью, всколыхнувшей христианский Восток, стало возникшее в VIII веке иконоборчество . Опять вопрос, казалось бы, не относящийся непосредственно к христологии: «Допустимо ли изображать Христа и почитать эти изображения, если фактически на них отражена только человеческая Его природа?» – оказался формой постановки проблемы о полноте Боговоплощения, о возможности умозрительного расчленения в Нем Божественного и человеческого.
Иконоборчество (запрет на изображение Христа и святых или, в мягкой форме, на выражение перед ними знаков почтения изображенным на них лицам) для многих выглядело привлекательным. Во-первых, из политических соображений – ради взаимоотношений с набирающим силу и международный вес исламом. Из соображений духовных –
Конечно, такая практика вступала в вопиющее противоречие с ортодоксальным пониманием иконопочитания. Собор 787 года (VII Вселенский) четко отделил изображения как от лиц, на них изображенных («первообразных»), так и от материала, из которых они изготовлены, и который не являются объектом ни «почитательного поклонения» ( проскинезис , поклон), ни, тем более, «истинного поклонения ( патриа , служение), «которое подобает одному лишь Божескому естеству». Догматическое определение собора объясняло, казалось бы, очевидную вещь: «честь, воздаваемая образу, адресуется первообразному, и кланяющийся перед иконой кланяется ипостаси изображенного на ней». Поэтому изображение Христа по Его человеческой природе (которая только и имеет образ) изображает Богочеловека – не потому что на ней отражается и Его Божество, а потому что сама личность Христа является Богочеловеческой. Связь между образом и первообразом возникает в восприятии человека, и именно это делает возможным поклон перед образом адресовать тому, кто на нем изображен: «ибо сколь часто они чрез изображение на иконах видимы бывают, столько и взирающие на образы побуждаются воспоминать и любить первообразных им».
Тем не менее, слова Михаила Травла свидетельствуют о том, что догмат недостаточно усвоился массовым сознанием, которое увидело в нем только возвращение икон, но не учение о надлежащем отношении к ним. Описанные императором действия выражают не иконопочитание в понимании Собора, а именно рецидивы языческого идолопоклонства. В язычестве, в отличие от христианства, связь между изображением и соотносимым с ним божеством выглядит так: предмет-носитель изображения отождествляется с самим богом, наделяется его свойствами и служит инструментом магического на него воздействия.
В русском и других славянских языках ситуация осложняется еще и тем, что термины «латриа» и «проскинезис», противопоставленные VII Вселенским собором так же четко, как «природа» и «ипостась» Халкидонским, могут в равной степени передаваться словом «поклонение», создавая путаницу. Впрочем, проблемы, связанные с практикой иконопочитания связаны не так с отступлениями самих верующих от догмата, как с ошибочным восприятием со стороны. Это касается некоторых протестантских деноминаций, которые, подобно иконоборцам, отрицают украшение иконами мест богослужения и христианских жилищ, молитву и поклоны перед ними, но при этом, как правило, не разделяют иконоборческого мнения о принципиальной неизобразимости Христа.
Таким образом, в жестких спорах и противостояниях, осложненных непростыми отношениями между поместными церквами, личными амбициями участников и постоянными вмешательствами светских властей, на Вселенских соборах 325–787 годов сформировалось догматическое учение о личности Иисуса Христа. Эта личность всегда была центром христианского богословия и практики, поэтому важность правильного понимания роли этой личности и того, что она собой представляет, понятна каждому христианину Как видим, это отнюдь не вопрос о разбивании яиц с тупого или острого конца.
Христиане признают в установлении догматов Божий промысел и действие Святого Духа, говорящего в соборных решениях. Признаваемые выражением богодухновенной истины, догматы, принятые Вселенскими соборами, определили лицо христианской ортодоксии. Догмат является неотменимым учением, его нельзя пересмотреть какое-то время спустя и принять другой, более «прогрессивный». Нельзя также оставаться в лоне церкви и не признавать ее догматов.
В то же время историческое применение догматов сопровождалось рядом ошибок и просчетов, о необходимости соборного преодоления которых все чаще говорится в разных частях конфессионально разобщенного христианского мира. По причине этих ошибок и просчетов некоторые поместные церкви все еще находятся в состоянии раскола.