Искатели приключений
Шрифт:
— Да, полковник. — Васкес и Пардо козырнули. Я ответил на их приветствие, и полковник Васкес шагнул ко мне.
— Прошу прощения за мои слезы, ваше превосходительство, — сказал он.
Я посмотрел на его печальное, болезненное лицо.
— Ваши слезы делают вам честь, сэр. Васкес повернулся и направился к двери. Война на юге была окончена.
31
Но война на севере еще продолжалась. Бандиты не были солдатами, они не воевали по правилам военного искусства. Для них война отнюдь не была шахматной
И они умирали, сотнями, но и умирая, они убивали, и не только солдат, а всех, кто попадался на их пути. Они двигались по земле, как чума, их жестокость и варварство были заразительны. Наши солдаты тоже заразились этой жестокостью и через некоторое время стали ничуть не лучше своих врагов. Преследуя противника, они тоже уничтожали все на своем пути.
Дороги были запружены крестьянами, женщинами и детьми, спасавшимися бегством. Они не знали, кто их враг, не знали, в какую сторону бежать. Слухи, которые доставляли в Курзту беженцы, были невероятными.
Убийства и насилие стали обычным явлением, смерть и пытки — образом жизни. Беззаконие творили и солдаты и бандиты. Вырезались целые деревни. Убивая жителей, бандиты считали, что те могут указать солдатам их тайные убежища, а солдаты делали это потому, что боялись, что крестьяне будут предоставлять убежища бандитам. Беззащитным крестьянам, метавшимся между двух огней, оставалось только умирать — не от рук солдат, так от рук бандитов.
За каждого убитого бандита его товарищи жестоко мстили. Армия упорно преследовала их. С каждым днем война становилась все более страшной и непредсказуемой, потому что это уже было не сражение, а кровавая бойня.
Утром, на пятый день после моего возвращения с юга, президент попросил меня пролететь с ним на самолете над местами боевых действий. Он хотел лично убедиться в успехах своих войск. Светило яркое солнце, но мы летели над самой унылой землей, которую я когда-либо видел. Она была буквально выжжена, кое-где еще догорали посевы, валялись гниющие трупы мертвых животных. Я видел целиком уничтоженные деревни, а если кое-где и сохранились дома, то они были пусты. Нигде не видно было признаков жизни.
Иногда попадались армейские грузовики и колонны солдат, направлявшихся на север, а еще случайные беженцы, сгибающиеся под тяжестью своих пожитков, бредущие в сторону безопасной столицы. И только когда мы почти подлетели к горам, недалеко от моей гасиенды, мы увидели настоящую войну.
Мы увидели целый полк с артиллерией, окруживший небольшую деревню. Пушки безжалостно посылали туда снаряд за снарядом. Я не мог себе представить, что кто-нибудь мог остаться в живых в этой мясорубке. Я бросил взгляд на президента, чтобы понять его реакцию на происходящее.
Он смотрел вниз, лицо его было абсолютно бесстрастным. Я медленно сделал крут над деревней. В этот момент из одного из домов выскочили двое мужчин с ружьями в руках, позади них бежала женщина с маленьким ребенком. Она свернула в сторону между домами. Мужчины явно
Я накренил самолет, чтобы видеть то, что происходит внизу. Солдаты медленно и осторожно входили в деревню, но в них никто не стрелял. Наконец группа солдат собралась возле женщины с ребенком, которая стояла на коленях и смотрела на них.
Один из солдат сделал ей знак, и она поднялась на ноги, неловко отряхивая пыль с юбки. Солдат снова сделал ей знак, и она взяла ребенка на руки. Дулом винтовки солдат стал подталкивать ее к двери маленького домика. Женщина сопротивлялась, и тогда солдат угрожающе поднял винтовку. Бросив последний взгляд на улицу, женщина вошла в дом, ведя перед собой ребенка. Спустя несколько секунд за ней последовал солдат и несколько его товарищей.
Я снова взглянул на президента. Губы его были плотно сжаты, глаза сверкали. Он поднял голову и увидел, что я наблюдаю за ним, на какое-то мгновение наши глаза встретились, затем на его лице вновь появилось бесстрастное выражение.
— Это будет им хорошим уроком, — хрипло сказал президент, — и бандитам, и крестьянам, которые помогали им. Теперь уже им долго не захочется воевать.
— Если этот ребенок останется в живых, — сказал я, — он на всю жизнь возненавидит правительство. А если это мальчик, то, как только он подрастет, он уйдет в горы.
Президент понимал, о чем я говорю. Так всегда бывает, дети, которые с детских лет видели жестокость, сами становятся жестокими.
— Это война, — спокойно ответил президент, — и тут уж ничего не поделаешь.
— Но ведь они солдаты, а не звери! Где же офицеры, которые обязаны следить за солдатами? Неужели вы хотите, чтобы они все превратились в таких же бандитов?
Президент внимательно посмотрел на меня.
— Да, они солдаты, но ведь они еще и люди. А людей пьянит победа, они боятся смерти, когда внезапно понимают, что их жизнь ровным счетом ничего не стоит.
Я промолчал, ответа у меня не было.
— Можем возвращаться назад, — сказал президент.
Я кивнул и начал левый разворот, решив пролететь над своей гасиендой, до которой было минут десять лета. Опустив самолет на высоту тысячу фунтов, я увидел, что от гасиенды ничего не осталось, за исключением головешек и камней фундамента. Не осталось даже сараев.
Сохранилось только кладбище, его маленькие белые надгробные камни стояли как маячки среди выжженных полей. Я снова бросил взгляд на президента. Он смотрел в окно, но я не был уверен, что он понимает, где мы находимся. Лицо его ничего не выражало.
Изменив курс, я направился прямо в Курату. Странная боль сжала мне грудь. Впервые за эти последние сумасшедшие дни, а может быть, даже впервые с момента прилета в Кортегуа я подумал о Беатрис.
Мне стало немного легче, теперь я был рад, что она успела побывать здесь, что выпустила из дома души моих родных, поэтому они не могли видеть, как сгорел их дом.