История всемирной литературы Т.7
Шрифт:
Но как сохранить те блага, которые несет обществу освобожденная личность, и в то же время избавить и ее саму, и человечество от антиобщественных, отрицательных начал и задатков, которые порождает буржуазная цивилизация? Вопрос этот постоянно вставал перед автором «Преступления и наказания» и во время создания этого романа, и позднее. Однако при всей своей гениальности писатель ни здесь, ни в других своих романах не смог нащупать верного пути к его решению. Отсюда апелляции Достоевского к смирению, призванному, по мысли романиста, обуздать дремлющие на дне ума и сердца «свободной» личности разрушительные задатки и способствовать ее духовному возрождению. Самому романисту нередко представлялось, что в призывах к внутреннему просветлению, к очищению личности посредством «смирения» состоит тот последний, главный вывод, который вытекает из его художественного анализа трагической нескладицы современного ему бытия. Но Достоевский был слишком могучей, титанической личностью, чтобы поэзия душевной кротости, смирения и страдания могла сделать его глухим к грозным и мятежным порывам человеческого духа.
Раскольников — трагическое лицо, в его сердце и в сердцах других героев-отрицателей разворачивается на наших глазах борьба добра и
И все же в том особом повороте, который получило в «Преступлении и наказании» изображение трагических блужданий личности, брошенной в водоворот капиталистической цивилизации, была своя серьезная слабость.
Эпоха развития капитализма в России, как и везде, исторически закономерно порождала немало социальных исканий анархистского толка, различного рода реакционных кризисов мысли. Эту неотъемлемую составную часть духовной атмосферы своей эпохи с предельной остротой и чуткостью уловил, воспроизвел и проанализировал в своих романах, начиная с «Преступления и наказания», Достоевский-художник. Но эта же эпоха вызвала у передовой части русской интеллигенции стремление разрушить старое общество, основанное на неравенстве и эксплуатации. Она породила величайшее самоотвержение и мужество демократической молодежи в борьбе с самодержавием, горячую преданность русских революционеров интересам народа. В сознании же Достоевского оба эти исторических потока трагически сливались. В своей критике буржуазного индивидуализма и аморализма он не мог провести водораздел между анархией и революцией, между трагическими духовными блужданиями человека-одиночки и чуждой всякого анархического оттенка, светлой и благородной самоотверженностью революционной мысли, обращенной к народу. Поэтому, призывая образованное общество к соединению с «почвой», он не умел отделить идеи национально-народной России от идеологии России официальной, а тщетно пытался отыскать утопические пути, которые укрепили бы связь народа и самодержавия и вдохнули бы в идеи и учреждения старой, самодержавной России новую историческую жизнь.
Достоевский утверждал вслед за славянофилами, с одной стороны, и Герценом — с другой, что история России имеет «другую формулу», чем история тех народов Запада, которые успели к середине XIX в. далеко уйти вперед по пути буржуазного развития, и в соответствии с этим пытался нащупать в реальной истории страны такие факторы и силы, которые обеспечили бы для родины возможность развития по иному, антибуржуазному пути.
Но, призывая имущие классы и интеллигенцию преклониться перед «народной правдой», Достоевский не видел того, что реальный облик народа и содержание его «правды» в пореформенную эпоху, в условиях развивавшейся в России борьбы классов, не могли остаться неизменными. Мучительные и тяжелые социально-экономические процессы, совершавшиеся в русской пореформенной деревне, толкали крестьянство на путь брожения и массового протеста, на борьбу с помещиками и самодержавием. В городах же рос и формировался российский пролетариат, которому в будущем предстояло создать революционную марксистскую партию, возглавить трудящихся и повести их на штурм самодержавия. Трагедия Достоевского состояла в том, что он не хотел замечать всей глубины этих исторических перемен.
Вера писателя в возможность для русского человека пути развития, отличного от западного, буржуазного пути, отразилась в романе «Игрок» (1866). Достоевский рисует здесь обобщенные характеры англичанина, француза, представителей ряда других европейских национальностей — и на фоне их образ русского учителя Алексея Ивановича. Не только историческую слабость, но и историческую силу русской жизни и русского человека романист усматривает в том, что его нравственный облик не успел отвердеть, приобрести черты законченной определенности. В русском человеке при всей сложности и трагизме его исканий, в отличие от буржуазного, западного, Достоевский ценит открытость будущему, преобладание динамического начала, способность к изменению и развитию, придающие ему потенциальную неограниченность, живую неисчерпаемость внутренних возможностей.
При работе над «Игроком» Достоевский, вынужденный за месяц написать уже запроданный роман, обратился за помощью к стенографистке. Эта стенографистка, А. Г. Сниткина, стала в 1867 г. второй женой писателя и его верным помощником, а после смерти мужа — автором воспоминаний о нем, издательницей и неутомимой пропагандисткой его литературного
В 1867—1871 гг. Достоевский, спасаясь от кредиторов, живет в Женеве, Флоренции, Дрездене. В годы заграничных скитаний он написал роман «Идиот» и начал «Бесы», законченные по возвращении в Россию.
В «Идиоте» (1867) Достоевский сделал попытку создать образ «положительно прекрасного» человека. Герой романа — человек исключительного душевного бескорыстия, внутренней красоты и гуманности. Хотя князь Мышкин по рождению принадлежит к старинному аристократическому роду, ему чужды сословные предрассудки, он по-детски чист, наивен и бескорыстен. Знакомые Мышкину с детства боль и чувство отверженности не ожесточили его — наоборот, они породили в его душе особую, горячую любовь ко всему живому и страдающему. Но при свойственном ему бескорыстии и нравственной чистоте, роднящих его с Дон Кихотом и пушкинским «Рыцарем бедным», «князь-Христос» (как автор называл своего любимого героя в черновиках романа) не случайно повторяет в романе страдальческий путь евангельского Христа, Дон Кихота, пушкинского «Рыцаря бедного». И причина этого не только в том, что, окруженный реальными, земными людьми с их разрушительными страстями, князь невольно оказывается захваченным круговоротом этих страстей. Истоки безысходно трагической судьбы Мышкина, кончающего безумием, не только в беспорядке и нескладице окружающего его мира, но и в самом князе. Ибо так же, как человечество не может жить без душевной красоты и кротости, оно (и это сознает автор «Идиота») не может жить без борьбы, силы и страсти. Вот почему рядом с другими дисгармоническими, страдающими, ищущими и борющимися натурами Мышкин оказывается в критический момент своей жизни и жизни окружающих его близких людей реально беспомощным. На любовь двух женщин, борющихся за его сердце, герой романа может ответить лишь сочувствием и жалостью.
Как трезвый наблюдатель, Достоевский не мог закрыть глаза на новые черты общественной и культурной жизни России. Но его представления о возможности для России идти вперед, в отличие от Запада, без коренных социально-политических преобразований создавали стену взаимного отчуждения между Достоевским и участниками освободительной борьбы. Высоко оценивая глубину и страстность исканий, нравственную бескомпромиссность и способность лучших представителей русской молодежи к самопожертвованию, Достоевский не сочувствовал революционному направлению ее исканий, видя в нем одно из проявлений отвергнутого им «западничества». Еще в статьях периода «Времени» и «Эпохи» Достоевский сформулировал тезис, согласно которому преимущество России перед Западом в том, что широкие слои русского народа сохранили живые ростки инстинктивного братского чувства между людьми, утраченного на Западе вследствие отчуждения и обособления людей друг от друга. Позднее Достоевский вносит новые черты в свое противопоставление России и Запада: вслед за И. В. Киреевским, А. С. Хомяковым и другими идеологами русского славянофильства он утверждает, что сохранить живым братское чувство, утраченное, как он полагает, на Западе, России помогла восточнохристианская традиция, воспринятая и сохраненная православной церковью в противоположность западноевропейским католичеству и протестантизму с присущим им уже с самого момента их зарождения атомизирующим, рационалистическим началом.
Кульминационной точки спор Достоевского с современной ему революционной Россией достиг в романе «Бесы» (1871—1872). В основе его лежат материалы получившего широкую огласку «нечаевского дела», слушавшегося в Петербурге в июле — августе 1871 г. С. Г. Нечаев, политический заговорщик, человек сильной воли, склонный к авантюрам и неразборчивый в выборе средств, эмигрировал в 1869 г. за границу и, появившись в Швейцарии среди русской революционной эмиграции, выдавал себя за представителя будто бы созданного им в России тайного революционного общества, не существовавшего в действительности. На время ему удалось добиться поддержки двух обманутых им ветеранов революционного движения — анархиста М. А. Бакунина и друга Герцена — поэта Н. П. Огарева, впоследствии от него отшатнувшихся. Пробравшись вскоре снова нелегально в Россию, Нечаев создал в Москве несколько политических кружков заговорщицкого типа. Свою организацию он назвал «Народной расправой». В написанном и пропагандировавшемся им «Катехизисе революционера» (в котором анархистские идеи он соединил с рядом положений из устава ордена иезуитов) Нечаев утверждал, что революционер не должен чувствовать себя связанным никакими обязательствами и не может пренебрегать никакими средствами. Привлеченный в эту организацию студент Иванов стал сомневаться в правильности программы и тактики Нечаева, и тогда тот обвинил Иванова в предательстве. Заставив членов «пятерки» убить Иванова, он эмигрировал за границу, и процесс над арестованными нечаевцами слушался в его отсутствии.
Следуя примеру Тургенева, автора «Отцов и детей», где изображен обострившийся в России 60-х годов идеологический конфликт между поколениями, Достоевский выводит в «Бесах» те же два поколения. Но он дает спорам между ними иную интерпретацию, чем Тургенев, который фигурирует в «Бесах» в карикатурном, пародийном образе сюсюкающего и самовлюбленного писателя Кармазинова.
Другой, типичный, в понимании автора, представитель старшего поколения в «Бесах» — Степан Трофимович Верховенский. Рассказ о нем проникнут мягкой иронией: для биографии его романист воспользовался рядом деталей из жизни известного русского историка 40-х годов, друга Герцена Т. Н. Грановского и других либеральных литературных и общественных деятелей — западников, переакцентировав соответствующие факты и придав им пародийную, комическую окраску. Степан Трофимович, как и многие другие люди его поколения, по суждению автора, всего лишь взрослый ребенок, суетный и тщеславный, но при этом бесконечно добрый, благородный и беспомощный Дон Кихот. Его словесный либерализм — безобидные и неопасные для общества игрушки. Все это раскрывается в эпилоге, где, пережив крах своих «западнических убеждений», Степан Трофимович умирает бесприютным странником в простой крестьянской избе, хотя и не отрешившись от своего религиозного скептицизма, веруя по-прежнему лишь в «Великую Мысль», но в то же время с жаждой бессмертия души и со словами любви и всепрощения на устах.