Красное колесо. Узел III. Март Семнадцатого. Том 3
Шрифт:
Лихорадка революции схлынула, а натяжения, в которых жил Ободовский, не ослабели ничуть. Министр промышленности Коновалов предлагал ему пост своего товарища, – отказался. На него и так теперь было взвалено Особое Совещание по снабжению металлом оборонных заводов. Особыми Совещаниями до сих пор командовали только министры, а он никто, – а надо создать его в неустоявшейся обстановке, да не Совещание, но чтобы заводы получали реальный металл по железным дорогам, взбудораженным той же революцией.
Одно это Совещание должно было захватить всё время Петра Акимовича. Но как только 10 марта достигли соглашения с фабрикантами о 8-часовом рабочем дне для Петрограда, – Ободовский
И, собственно, ничего увлекательнее вот таких задач Ободовский не знал. Однако азарт его теснился той же Военной комиссией – ждали его и там, а вот Гучков уезжал – и членам Военной комиссии, по очереди, и Ободовскому тоже, доставалось вести приём фронтовых делегаций, желавших выразить военному министру патриотические заверения и получить объяснения о положении в Петрограде (как будто сторонний человек мог бы эту дичь понять!).
А ещё же Ободовского ждали на заседаниях Поливановской комиссии по демократизации армии. Хотя по более понятной ему заводской обстановке Ободовский начинал уже бояться размаха этих демократических начал, но из-за хаотических крайностей не могло же возникнуть принципиальное сомнение в самих началах, – иначе зачем же и революцию производили. Если, как предсказано,
Вынесет всё! – и широкую, ясную Грудью дорогу проложит себе, -то эта широкая ясная дорога только и могла быть дорогой широчайшей демократии – и только она могла насытить аппетит века и удержать Россию от перехода в бесцветный социализм. Удержать на грани перелома, на грани срыва – всегда трудно, но в этом искусство и задача. Так и в армии. Дисциплина не могла остаться в прежнем виде, но получить гибкость, раздвинуться, – однако ведомая патриотическим чувством и широким умом. И в этом смысле даже те генералы, которых Гучков подобрал в поливановскую комиссию, оказались косными, они лишь тужились казаться демократами, но не успевали за быстрым дыханием реформы. И Ободовский придумал сколотить внутри поливановской комиссии отдельно как бы «демократическую группу»: толковым и смелым собираться ещё отдельно и готовить общую линию напора. Но и такой бывал изворот у этих генералов и честолюбивых полковников, что только бы услужить новому режиму, хоть и развали армию, – и он, гражданский человек, должен был остерегать их!
А тут с другой стороны, из солдатской секции Совета, опубликовали «Декларацию прав солдата» – так Ободовский совсем за голову взялся: что ж остаётся от офицерства в армии! И это – прошло совсем вне поливановской комиссии и военного министерства!
Особое Совещание по металлу Ободовский собирал в Таврическом.
Сегодня он встретил там на белостенной лестнице с белыми бюстами античных героев – быстро спускавшегося Керенского, издали заметного по австрийской куртке в осиную талию, короткому бобрику и нетерпеливой походке.
Пожалуй, вот этой быстротой, гонкой торопливостью поспеть во сто мест, Керенский нравился.
Ободовского тот знал в лицо, уже намелькались за дни революции, и сейчас, полусбегая с лестницы мальчишески-лёгким шагом, узнал – кивнул – пролетел ещё шага два – но тут же позвал, не помня имени-отчества:
– Господин Ободовский! Одну минутку!
Пётр Акимович не так же быстро шёл вверх, как тот вниз, ещё поблизости обернулся – а Керенский взлетел на эти ступеньки назад – и на этот раз уже тянул, жал руку, не совсем и без силы была его рука.
Двое, вроде адъютантов, бежали позади Керенского, – теперь они тактично отошли на другую сторону лестницы.
Хотя Керенский шёл, очевидно, после заседания правительства и после уже многих часов работы в разных местах, – но вид у него был совсем свежий, даже весёлый:
– Господин Ободовский! – он легко поднял палец, как бы, однако, призывая ко вниманию. – У меня есть одно… у меня к вам один…
Нет, поблизости лицо было у него несвежее, но очень решительный вид. При улыбке обнажался верхний ряд зубов, а веки полуопущенные.
– Такой вопрос, – негромко, но ласково, но и властно говорил он. – Я бы хотел немного познакомиться… вникнуть… в военные проблемы. М-м-м, – снял серьёзность, искупил руладой, – в порядке самообразования. – И уже доверчиво, одобрительно, наградительно: – Не могли бы вы ко мне привезти, вечерком, побеседовать, несколько умных полковников из Военной комиссии?
Сощурился ещё уже.
Странно. И лично Петру Акимовичу это было совсем ни к чему. И почему опять именно он, гражданский инженер, должен был собирать полковников Генерального штаба? Но с другой стороны, устроить подобное ему было совсем легко. А с третьей – не умел он вот так в глаза сказать дружелюбному человеку: а не пошли бы вы прочь?
– Ко мне, в министерство юстиции, вечерком, попозже, – уточнял Керенский как уже о решённом.
– Да, но… – замялся Ободовский, – об этом должен был бы знать военный министр.
– Ах, Гучков, – сухим коротким смешком засмеялся Керенский. И разрешил: – Ну конечно. Ну конечно.
И добавил, зачем-то смотря на наручные часы:
– Только… послезавтра я в Финляндии… Так хорошо бы завтра вечерком, перед поездом, часиков так в десять.
599
Два генерал-лейтенанта, два корпусных командира и два ровесника – они всем телом и видом рознились, и только разве тем схожи, что речь обоих была хрипловата и недлинна.
Крупный грузный Крымов сидел в кабинете Корнилова, на широком стуле едва помещаясь и уже навалив половину хрустальной пепельницы махорочного пепла, а под высокий потолок наоблачив дыму.
Сухонький калмыковатый сдержанный Корнилов иногда присаживался за слишком большой стол, в слишком широкое кресло командующего, а то вставал и прохаживался по ковру тонкими ногами в бесшумных сапогах без шпор, крадущимся шагом разведчика. Подходил к одному из окон – все четыре в ряд от пола, высокие, все на Дворцовую площадь, – и постаивал, поглядывал туда – так же хмуровато, как и на собеседника. Это исконное у него было выражение, будто он чего-то недопонимал.