Ловушка для Барона
Шрифт:
Он подошел к передней дверце и тут услышал вдруг какое-то, движение справа. Он резко повернулся. Мужская фигура метнулась из угла гаража прямо на него, в занесенной руке что-то было... Мэннеринг не успел ни отклониться, им защитить себя – удар пришелся по затылку.
Ему показалось, что голова раскалывается пополам. Он упал и потерял сознание...
Он был в автомобиле, и этот автомобиль ехал.
Было темно, в голове что-то дико стучало и гудело, глаза болели, словно обожженные горячей водой. Он попытался открыть их и тогда увидел тусклый свет, глазам стало
– Глотните вот этого, – произнес мужской голос радом с ним.
В ладонь ему что-то положили. Он снова открыл глаза, различил свою бледную руку и в ней – еще более бледную таблетку.
– Она не повредит, – сказали ему. – Вам станет лучше.
Мэннеринг поднес таблетку ко рту, инстинктивно выполняя то, что ему сказали, но тут же выронил ее. Нет, надо быть сумасшедшим, чтобы проглотить это сейчас!.. Отказ свидетельствовал о том, что он приходит в себя, начинает соображать...
– Глупец, – спокойно сказал мужчина.
Мэннеринг почувствовал, как тот наклонился, – возможно, чтобы поднять таблетку.
– Говорят вам, от нее хуже не будет. Впрочем, если хотите, чтобы голова болела весь день, – дело ваше.
В его гудящей голове уже заработала мысль... Глупо мать, что таблетка отравлена. Если бы они хотели убить его, то вполне могли это сделать в гараже. Еще пара таких же ударов, каких он получил, с ним было бы покончено. Поэтому, если логически рассуждать, лекарство может действительно помочь.
Дрожащей рукой он поднес таблетку к губам. Усилие стоило ему многого – в руках, в ногах, во всем теле ощущалась страшная слабость. Проглотить таблетку он не смог – она застряла в горле, и он закашлялся. От кашля боль в голове стала невыносимой. Он задыхался, таблетка разломилась во рту на две части, вкус у нее был отвратительный.
– Выпейте глоток вот этого, – сказал мужчина.
К его губам прижали кружку или флягу. Он откинул голову, вода потекла в рот, и он проглотил таблетку. Фляжку с красным горлышком держал в руке мужчина, сидевший радом, Мэннеринг слегка повернул голову и его сторону. В машине они были вдвоем с этим человеком, не считая водителя. В большой, просторной машине, где так много места, что можно было вытянуть ноги. Все окошки были задернуты занавесками, свет пробивался только по бокам и снизу. Занавеска отделяла их и от водителя.
Мэннеринг откинулся на сиденье и постарался устроится поудобнее.
– Сидите спокойно, – произнес его сосед.
Машина свернула с дороги, по которой они ехали, – с большого шоссе, судя по количеству встречных автомобилей, – на другую, неровную. От тряски голове хуже не стало – видимо, эта чертова таблетка была посильнее аспирина: сразу начала действовать. Оставались еще слабая боль и легкое недомогание. Он поднес руку к голове, осторожно ощупал ее. На затылке наметилось мягкое утолщение, но кожа вроде бы была не содрана, никаких рубцов. Он поднес пальцы к глазам – крови не было.
– С вами все в порядке, – сказал мужчина. – Если будете осторожны. Скоро приедем.
Водитель переключил скорость, повернул налево,
Машина остановилась.
– Здесь выходим, – сказал мужчина.
Он перегнулся через Мэннеринга, чтобы открыть дверцу, но та отворилась без его помощи. Перед ней стоял коренастый человек в шоферской униформе. Спутник Мэннеринга вышел первым с той стороны, где сидел; шофер протянул руку, чтобы помочь Мэннерингу. Тот ив самом деле нуждался в помощи: ноги подгибались, 0н упал бы, если бы его не поддержали.
Они стояли у подножия короткой и широкой каменной лестницы. Отсюда Мэннерингу были видны только портик и вестибюль дома. Шофер повел его вверх по лестнице, помог войти в холл. Второй мужчина сказал шоферу:
– Хорошо, Майк, можете идти.
Тот вышел и закрыл за собой входную дверь. Они стояли в светлом просторном помещении, где все говорило – нет, кричало – о деньгах. Стены были обиты деревянными, покрашенными белой краской панелями, на них висело несколько вполне приличных пейзажей, написанных маслом. По одну сторону вестибюля находилась комната отдыха, вернее, зал – размером со всю квартиру Мэннеринга. Вокруг было много белых дверей, и все закрытые.
– Постойте минутку, – сказал мужчина. Он был высокий и темноволосый. – Сейчас станет лучше. Не делайте резких движений.
Какая забота... Впрочем, это означало, что нужно опять взбираться вверх по лестнице. Одна мысль об этом вызывала у Мэннеринга тошноту. Однако вскоре он почувствовал в ногах большую твердость, а в голове – ясность. Они начали подниматься. Черноволосый крепко поддерживал ею за плечо, в руке ощущалась сила, которой тот не хотел давать волю. Покрытые ковром ступеньки были пологими, идти было нетрудно. Они вышли на широкую лестничную площадку; стены там тоже были белые, деревянные. Солнечные лучи, проходя через цветные стекла окон, бросали яркие многокрасочные пятна на стены, на ступеньки лестницы – все вокруг утопало в свете. Казалось, весь дом был храмом света и красоты.
Возле площадки, где они остановились, находилось тоже несколько дверей, и два коридора шли в разных направлениях: один из них – широкий, другой – узкий. В конце последнего виднелась еще одна лестница. Мэннеринг надеялся, что не придется подниматься и по ней тоже... Слава богу, они свернули в широкий коридор, миновали две закрытых двери, остановились у третьей притворенной.
Спутник Мэннеринга распахнул ее шире и пригласил:
– Входите!
Комната была огромной, светлой и роскошной. Там стояла огромная двуспальная кровать; высокая, но изящная белая мебель; ковер на полу был бледно-серого цвета. Ноги Мэннеринга утопали в этом ковре. Единственное окно находилось в широченном эркере, тяжелые портьеры были раздвинуты, но тонкие занавески не давали ярким лучам солнца ворваться в комнату.