Любовь и французы
Шрифт:
То, что сходило за любовь, было товаром, пригодным для мены и торговли; женщина считалась чем-то средним между акцией на фондовой бирже и ценным призовым скакуном. Богатые дельцы имели привычку встречаться в дорогих ресторанах, где обсуждали женщин, которые были легко доступны. «Они говорили о женщинах свободно, открыто, без лицемерия. Они знали, что мадам Икс можно поиметь за пятьдесят луидоров в час в таком-то невзрачном домике в квартале Мадлен; что с мадам Игрек приходится тратить время на предварительные ласки и прикидываться чувствительным; а мадам Зэт больше привлекает удовольствие, нежели деньги. Ни одна женщина не появлялась на парижском рынке без того, чтобы ее сорт не был определен немедленно, сообразно ее внешности, свежести, гладкости кожи, красоте грудей и тому неопределимому, что именуется «любовным индексом». Они обладали исчерпывающими сведениями о финансовых делах этих женщин и знали, что, к примеру, во время паники на Уолл-стрит мадам Имярек, у которой самый прелестный цвет лица в Париже, берет намного дешевле обычного».
Автор советует читателям следовать этому примеру
291
легкодоступная женщина (фр.)
Даже в этих кругах партнеры иногда менялись, как рассказывает мадам Рене де Фонтарс-Мак-Кормик в своих восхитительных воспоминаниях: «Отец, едва вернувшись домой, позвонил Бертрану де Саблону, чтобы сообщить ему, что больше не любит Шарлотту. “О какой Шарлотте он говорит?” — удивлялась я. Его друг разразился такими воплями отчаяния, что папа был вынужден отвести трубку от уха. “Дружище, я тебя прошу, успокойся. Что я теперь должен делать, по-твоему? Я больше не люблю ее. Я знаю, что она очаровательная девушка; ты помнишь, было время, когда я считал ее самым восхитительным из всех, какие только знал, образчиком женской породы. Разумеется, я был безумно влюблен, но трудно делиться женщиной каким-либо образом, и потом, она на самом деле дорого обходится. Конечно, вот так остаться с ней на руках — не очень-то приятно, но, между нами говоря, неужели мы, зная в Париже всех и каждого, не подыщем желающего занять мое место и помочь тебе ее содержать? На самом деле, я привез с собой восхитительную маленькую англичанку, хористку, ее зовут Флосси, и она еще не избалована легкими деньгами”. Месье де Саблон на следующий вечер поспешил узнать все в подробностях. Он пожаловался мне с горечью в голосе: “Ваш дражайший папочка подложил мне самую грязную свинью”,— на то, чтобы расспрашивать его о деталях, у меня не хватило духу». {255}
Кстати, палитра любовной жизни обогатилась новым оттенком, когда появился телефон. В доме Рене де Фонтарс телефон стал «чем-то вроде исповедальни или консультационного бюро; мои родители, должно быть, пользовались репутацией оракулов или советчиков для несчастных влюбленных. Они, казалось, всегда беседовали с друзьями, которые не могли принять решение или угодили в какой-нибудь досадный переплет. Я видела свою мать кричащей только один раз — во время телефонного разговора». Будущая писательница была в приятельских отношениях с мадемуазель Мадо, телефонисткой, которую она никогда не видела, но от которой узнавала отцовские секреты: «Годами он был моим клиентом и по числу любовниц перещеголял почти всех остальных, да еще и надувал их всех, так что они не знали об этом».
Некоторые из мужей до того привыкли к нарушениям супружеской верности, что обращались как с любовницами даже с законными спутницами жизни. Один из друзей месье Леопольда Стерна снял холостяцкий pied-a-terre [292] , где принимал свою жену как любовницу и ощущал «трепетное возбуждение адюльтера», угощая ее petits-fours [293] и портвейном. Он говорил Стерну, что наставлять самому себе рога было восхитительным ощущением. Распространение двойного сожительства достигло невиданных ранее пределов. Двусмысленные объявления печатались в периодических изданиях, таких как Frou-Frou, Paris Flirt, Paris Calant, Cupidon. Элегантное агентство на улице Флоранс занималось исключительно супружескими парами, желавшими обменяться партнерами.
292
временное пристанище (фр.)
293
птифуры — маленькие пирожные или мелкое печенье (фр.)
К несчастью, большинство юношей начинали любовную жизнь с проститутками. Да и могло ли быть иначе в «нравственном» обществе, где будущим женам о сексуальной стороне жизни не говорили ни слова, и первый урок секса девушка получала в брачную ночь от мужа, который ожидал от нее такой же, как от платной куртизанки, раскованности? «В нашем обществе,— писал Камилл Моклер,— первое соприкосновение мужчины с любовью происходит при посредничестве проститутки и тогда,
Вот как месье Моклер анализирует отношение мужчин к продажным девкам: «Ни любовь к страстной, но хорошо воспитанной любовнице, ни женитьба на женщине, к которой мужчина испытывает уважение, не могут заменить проститутку двуногой скотине в те извращенные моменты, когда она жаждет удовольствия опозорить себя, не уронив свой общественный престиж. Ничто не может заменить этого странного и сильного наслаждения быть способным говорить что угодно, делать что угодно, осквернять и пародировать, не испытывая никакого страха возмездия, угрызений совести или ответственности. Это совершенный мятеж против организованного общества, человеческого я и особенно — религии». Месье Моклеру слышится призыв дьявола в его темной страсти, опоэтизированной Бодлером. «Проститутка олицетворяет бессознательное, которое делает нас способными забывать о своем долге... забвение — вот сущность этого особого удовольствия. Любовь похожа на проституцию с точностью до наоборот, любовь — это дарение, тогда как проституция — торговля».
Проституция приняла такой размах, что правительство в 1903 году создало специальную комиссию, которая должна была рассмотреть вопросы о полиции нравов и возможности закрытия домов терпимости. Женщины принимали активное участие в этой кампании, которая дала результаты только в 1946 году.
Октав Юзанн в своих Parisiennes de се temps [294] описал многообразие продажных женщин столицы. Были среди них женщины, бродившие по столичным окраинам, gigolettes [295] , любовницы убийц с Ла Виллет, заманивавшие клиентов в западни, женщины недалекого ума, находившиеся во власти «сильного мужчины» или даже мальчишки (некоторым из их «покровителей» было всего шестнадцать—семнадцать лет). Самый сильный в округе «покровитель» требовал чего-то вроде jus primae noctisот каждой новой вышедшей на панель девушки. Uigo-lettes страстно любили танцы — их можно было встретить на всех bals-musettes [296] — и зачитывались халтурными сентиментальными романами о любви.
294
«Парижанки нашего времени»
295
жиголетты, продажные девки (фр.)
296
что-то вроде танцплощадок, где танцевали под аккордеон (фр.)
В окрестностях Нотр - Дам-де-Лоретт (уже давшей свое имя lorettes предыдущего столетия) — на улицах Бреда, Шапталь и де ла Брюйер — обитали целые колонии общедоступных девиц, которые спали до полудня, выпивали присланную из ближайшего кафе бутылку абсента, слонялись в халатах, пили, играли в карты, пока в пять часов вечера не наступало время «идти на работу». Иногда они отправлялись за покупками со своими amants de coeur [297] , часто принадлежавшими к тому же полу, с которыми их объединяло общее отвращение к мужчинам.
297
близкие друзья (фр.)
Все больше insoumises [298] (то есть «свободных художниц», не зарегистрированных в полиции и не имевших «желтых билетов») можно было встретить на бульварах, в общественных танцзалах, в кафе, театрах, на концертах. Клиентами этих девушек становились чиновники, не вышедшие чином, лавочники, иностранцы, торговцы из провинции — почти все эти люди были отцами семейств. Утверждали, будто в начале столетия insoumises в столице было шестьдесят тысяч.
Считалось, что женщины из maisons closes [299] «работают» в условиях большей или меньшей свободы, если только они зарегистрированы в местной полиции, но это не всегда было правдой. Их день начинался в два часа дня, утро они проводили полуодетыми, в прозрачных халатах, корсетах и чулках, черных или разноцветных, которые служили им кошельками, причесываясь и накладывая макияж. Самые молодые были старше двадцати одного года, и не было ни одной старше сорока. Все они находились в строгом подчинении у помощницы «мадам», почти всегда обладавшей отвратительным характером «настоящего тайного агента разврата». В три часа утра те женщины, которые не залучили к себе кавалера на всю ночь (на профессиональном жаргоне это называлось faire de couche [300] ), производили ежедневные расчеты с «мадам» и отправлялись на чердак, где спали по двое на узких железных койках. Дважды в неделю проводилась санитарная проверка, и один неполный день — с вечера до следующего полудня — предоставлялся девушкам для отдыха.
298
непокорные (фр.)
299
закрытые (публичные) дома (фр.)
300
дослобно — сделать постель (фр.)