Малая Мстя
Шрифт:
Неужели уже десять, на самом деле? Нет, даже больше. Вот ведь, как время-то летит… Вообще-то да, если вспомнить, сколько всего за это время с ней послучалось… Как растила Марьянку, крутясь на двух работах, чтобы в доме было хоть что-нибудь, как вышла потом второй раз замуж – и так хорошо получилось, кто бы ожидал, как бросила работу и начала рисовать всерьез, как родила еще сына – и правда, десять с лишним лет наберется… Но все равно, когда вспоминаешь, как уходила тогда с пятилетней Марьянкой из этого дома, в ночь, в никуда…
Они поженились так рано, такими молодыми и глупыми… Марина до сих пор не понимает, что дернуло ее выйти замуж за этого Мишу, она и не знала его совсем. Он учился на другом курсе, на другом факультете. Появился
А именно свободой ей пришлось заплатить за все обретенное внешнее великолепие. Нет, ее никто ни в чем не притеснял, и мама, и папа-генерал были с ней очень ласковы, называли доченькой, а Мишка – тот вообще только что не на руках носил. Но почему-то ей было так трудно там находиться, даже дышать. До замужества она ощущала себя такой легкой, веселой, заводной – а тут ее сразу как подменили… Ей не хотелось больше ни петь, ни смеяться. Она стала одеваться в какие-то серые, бесцветные вещи, и даже рыжие кудри, казалось, выцвели и поблекли. У нее было все – а счастья не было.
Ей было страшно стыдно – ее так все любят, так заботятся, а она тоскует. И главное – о чем, с чего? Она и сама не могла бы ответить на этот вопрос. Возможно, конечно, причина крылась в ее самочувствии – она забеременела через три месяца после свадьбы, ее постоянно мутило в дополнение к уже привычной душевной тоске, и даже мишкин восторг слабо скрашивал общую поганость.
А Мишка действительно был в восторге. Он вообще был в каком-то непреходящем восторге с самой свадьбы, но тут его радость стала зашкаливать за все мыслимые покзатели. Марина сказала ему о своей беременности с самого первого дня, как только сама поняла – и он тут же решил, что это будет сын, и обнимал ее, и гладил все время пока еще совершенно плоский живот, и прижимался ухом – слушал, как там малыш. Уверял, что слышит какие-то позывные… Марина про себя думала, что это, наверное, на самом деле бунтует ее измученный желудок – тошнота не прекращалась ни на минуту, а от мишкиных прыжков вокруг только усиливалась.
Так продолжалось до шести месяцев – а потом Марина упала. Была зима, мороз, гололедица… Они вышли с Мишкой погулять вечерком, «Подышать маленького», как называл это Мишка, он вел ее под руку по дорожке – и вдруг нога у нее подвернулась, ступив на присыпанный снегом лед, она не удержалась, он не сумел ее подхватить…
Все кончилось через два дня в больнице. Роскошный закрытый генеральский госпиталь, отдельная палата, ласковые врачи… Ей сказали, что это и в самом деле был мальчик… Сказали, что она молодая, что все обязательно будет в порядке, надо лишь подождать полгодика… Цветы, фрукты…
Эти полгодика она вообще не жила. Страх и тоска стали только сильнее, и тошнота, казалось, никуда не ушла. И почему-то она не могла отделаться от бредовой мысли, преследующей ее и наяву, но чаще во сне – о мишкиной руке, нарочно толкающей ее на этот проклятый лед. Абсолютное безумие, днем она хотя бы могла прогнать эти мысли, сама себе ужасаясь, но ночью они возвращались к ней в снах. И с утра было горько во рту и совестно перед таким ласковым, таким всепонимающим Мишкой…
Он действительно все понимал. Временами ей казалось – даже больше, чем все. Он все знал
Она сама не знала, почему. Говорила сама себе, что это глупое суеверие, что никакого сглаза нет в природе, и что уж тем более те, кто ее так любят, сглазить не могут – и все равно, молчала, как партизан, зажимая по утрам рот, незаметно убегала в ванную, симулировала месячные в нужный срок… И так полгода, до того самого, страшного, срока… Потом открылась – ко всеобщему, несколько ошарашенному, впрочем, восторгу… Миша снова был счастлив – Марине казалось, впрочем, что меньше, чем в прошлый раз. Во всяком случае общаться с ребенком до родов он не пытался. Самым ярким проявлением отцовских чувств было его желание присутствовать на родах, и это было бы вполне реально – в госпитале готовы были пойти навстречу желаниям генеральского сына – но Марина отказалась наотрез, сама не понимая, почему.
Марьянка родилась – все в том же роскошном госпитале – совершенно здоровая, абсолютно прекрасная, точно в срок. Взяв дочку на руки в первый раз, Марина почувствовала какой-то совершенно небывалый прилив сил, спокойствие и счастье просто переполняли ее – и никуда не исчезли потом. Даже когда она вернулась с Марьянкой домой, легкость и радость, вопреки ее опасениям, остались с ней.
А вот отношения с мужем испортились. Он явным образом ревновал ее к дочке, отказывался хоть как-то помочь в непрекращающейся возне вокруг ребенка, был сумрачен и часто зол. Его всепонимание загадочным образом куда-то исчезло, и после разговоров с ним – а они все чаще происходили на повышенных тонах, Марина уставала и не всегда сдерживалась – ей все чаще казалось, что она живет в одном доме с совершенно чужим человеком. И вообще непонятно, зачем она тут оказалась…
Утешала только свекровь. После рождения Марьянки их с Мариной отношения, и без того неплохие, переросли в полное душевное родство. Свекровь обожала внучку, тетешкалась с ней, и помогала Марине, чем могла. Иногда, когда ночной детский плач продолжался дольше обычного, она забирала малышку по ночам к себе, давая Марине поспать лишние два часа. Перед уходом на работу – свекровь была достаточно молода для бабушки и преподавала историю в педагогическом институте – подкладывала спеленутый сверток Марине под бок и уходила, окинув спящего у стенки Мишу неодобрительным взглядом.
А вот Марина бросила учебу окончательно. После рождения Марьянки она ушла в академку, потом, через год, продлила ее еще на год, потом забрала документы совсем. Мысль о том, что ради какой-то дурацкой деятельности ей придется оставлять дочку с чужими людьми – свекровь продолжала работать, а на Мишу даже рассчитывать не приходилось – была ей невыносима. Свекровь уговаривала ее не бросать и получить диплом, а Миша отнесся к ее решению индиффирентно – они вообще не много разговаривали в последнее время. Можно сказать, почти не разговаривали. Они и встречались-то не часто. Миша уже работал, приходил поздно, Марина, замотанная возней по дому, с трудом дожидалась его, клюя носом, кормила ужином и уходила спать. На разговоры не было сил. Да и желания, если честно, тоже. А с утра, известное дело, не до разговоров… Но, несмотря на все это, Марина ощущала себя гораздо счастливее, чем в первый совместный год.