Меж рабством и свободой: причины исторической катастрофы
Шрифт:
Так мстила военно-бюрократическая империя одному из самых талантливых своих слуг, который не хотел быть просто слугой, но замахнулся на реформирование машины, уже опасно скрежетавшей мертвыми шестернями.
И в то же самое время, когда граф Михайло Головкин начал собирать материалы для "дела" тайного советника Татищева, пришла очередь князя Дмитрия Михайловича. Первоначально он был привлечен как свидетель на процессе князя Константина Кантемира, своего зятя, который вел тяжбу с мачехой. Князь Дмитрий Михайлович, действительно, воспользовался своим влиянием, чтобы князь Константин получил огромное наследство отца. Но это было поводом, и то, что последовало дальше, никак не соответствовало вине.
Голицын был обвинен в смутно сформулированных государственных преступлениях: "Отговаривался всегда болезнию, не хотя Нам и
Тут обращает внимание многозначительное совпадение формулировок в обвинениях князю Дмитрию Михайловичу и князю Василию Владимировичу. Фельдмаршалу Долгорукому вменялось в вину то, что он "дерзнул… Наши государству полезные учреждения непристойным образом толковать", а Голицыну инкриминировалось, что он "указы Наши противным образом толковал". Речь идет, стало быть, о том, что оба бывших лидера Верховного совета осуждали действия правительства Анны. Что и неудивительно…
14 декабря 1736 года в 10 часов утра несколько солдат и поручик Леонтьев доставили Голицына в Сенат, где заседала специальная коллегия, собранная для суда над князем Дмитрием Михайловичем. Первоприсутствующим в ней был князь Черкасский, влиятельными членами — начальник канцелярии тайных розыскных дел Ушаков, Артемий Волынский, граф Михайло Головкин, граф Мусин-Пушкин — все старые знакомцы и враги по 1730 году.
Ни у кого из современников и позднейших историков нет сомнения, что судили одного из первых вельмож государства не за то, что он не совсем законно порадел зятю — это была пустяковая вина, — а за январь 1730 года.
Идеологам и действователям конституционного порыва предъявляли счет.
Князь Дмитрий Михайлович держался на суде надменно и заявил, что признает над своими поступками только Божий суд. Скрученный жестокой подагрой, с трудом передвигающийся, неспособный удержать в пальцах перо, он знал, что его ждет. Этого смертельного похмелья после конституционного пира он ждал давно.
К 8 января 1737 года суд закончился. Генерал Ушаков обследовал библиотеку Голицына, особенно интересуясь политическими сочинениями — Макиавелли и Боккалини. Сразу после ареста князя его уникальная библиотека была конфискована вместе с обширной перепиской. Библиотеку немедля разворовали — немалое участие в этом приняли Бирон и Волынский, письма в большинстве своем исчезли.
В высочайшем манифесте от 8 января говорилось: "И за такие его, князь Дмитриевы, вышеупомянутые противности, коварства и бессовестные вымышленные поступки, а наипаче за вышеупомянутые противные и богомерзкие слова по всем христианским нравам, артикулам и указам собранными для того министрами, Вышнего суда членами, генералитетом и флагманами и коллежскими президентами и членами осужден, по отнятию у него чинов и кавалерии, казнить смертию и движимые и недвижимые имущества отписать на Нас. И хоть он, князь Дмитрий, смертной казни и достоин, однако ж, Мы, Наше Императорское Величество, по Высочайшему Нашему милосердию, казнить его, князь Дмитрия, не указали; а вместо смертной казни послать его в ссылку в Шлютельбург и содержать под крепким караулом, а движимое и недвижимое его имение отписать на Нас".
Репрессии распространились и на родственников князя, вплоть до его племянника — сына покойного фельдмаршала.
Практика Анны и ее правительства свирепо опровергала требования кондиций. В частности — не распространять опалу на родственников осужденных и не конфисковывать их имущество…
9 января 1737 года человек, вознамерившийся ограничить самодержавие и ввести в России представительное правление, то есть изменить ход русской истории, был доставлен в крепость Шлиссельбург — умирать. В то время, когда князь Дмитрий Михайлович в сопровождении поручика Измайловского полка Кнутова въезжал в ворота крепости, из других ворот вывозили другого узника, содержавшегося здесь пять лет, — фельдмаршала князя Василия Владимировича Долгорукого.
Анна не желала, чтоб ее "злодеи" 1730 года содержались в одних стенах.
Если для Долгорукого, уже изведавшего кандалы и тюрьму по "делу Алексея", испытание было не внове и он твердо его переносил, то для князя Дмитрия Михайловича прибытие в
Он умер через три месяца и погребен был здесь же — в ограде крепостной церкви…
Историки оценили царствование Анны Иоанновны, то есть результат переворота 25 февраля, с разных точек зрения, но в общем — вполне единодушно.
Ключевский писал:
…Управление велось без всякого достоинства… Как непосредственный и безответственный орган верховной воли, лишенный всякого юридического облика, Кабинет путал компетенцию и делопроизводство правительственных учреждений, отражая в себе закулисный ум своего творца и характер темного царствования… Тайная канцелярия, возродившаяся из закрытого при Петре II Преображенского приказа, работала без устали, доносами и пытками поддерживая должное уважение к предержащей власти и охраняя ее безопасность; шпионство стало наиболее поощряемым государственным служением. Все, казавшиеся опасными или неудобными, подвергались изъятию из общества, не исключая и архиереев; одного священника даже посадили на кол. Ссылали массами, и ссылка получила утонченно-жестокую разработку. Всех сосланных при Анне в Сибирь считалось свыше 20 тысяч человек; из них более 5 тысяч было таких, о которых нельзя было сыскать никакого следа, куда они сосланы. Зачастую ссылали без всякой записи в надлежащем месте и с переменою имен ссыльных, не сообщая о том даже Тайной канцелярии; человек пропадал без вести. Между тем народное, а с ним и государственное хозяйство расстраивалось… Под стать невзгодам, какими тогда посетила Россию природа, неурожаям, голоду, повальным болезням, пожарам, устроена была доимочная облава на народ; снаряжались вымогательные экспедиции; неисправных областных правителей ковали в цепи, помещиков и старост в тюрьмах морили голодом до смерти, крестьян били на правеже и продавали у них все, что попадалось под руку. Повторилось татарское нашествие, только из отечественной столицы… Гвардейские офицеры становились во главе вымогательных отрядов. Любимое детище Петра, цвет созданного им войска — гвардеец явился жандармом и податным палачом пришлого проходимца (Бирона. — Я. Г.) [113] .
113
Ключевский В. О. Сочинения. T. 4. С. 273.
Можно было бы привести еще немало цитат из других исследователей — с тем же пафосом.
Очевидно, все верно. Но, обличая страшное десятилетие, Ключевский непостижимым образом забывает, что нечто чрезвычайно схожее происходило при Петре. И тогда — в период податной реформы и сразу после нее — "снаряжались вымогательные экспедиции", и тогда гвардейские сержанты сажали чиновников на цепи и всячески истязали крестьян. "Любимое детище Петра" — гвардия именно при своем создателе усвоила роль жандарма.
То, что с таким презрением и яростью описывает великий историк, — не более чем зловещее повторение петровской практики, от которой Россия несколько отвыкла за время правления Верховного тайного совета.
"Дорого заплатила дворянская гвардия за свое верноподданнейшее прошение 25 февраля 1730 г. о восстановлении самодержавия", — заканчивает Ключевский свою инвективу. Но дорого заплатила, в первую очередь, Россия. И, осознав это, гвардия впредь вела себя несколько иначе.
Но, читая и этот, и другие тексты, повествующие о бесчинствах военно-бюрократической машины на полях собственной страны, волей-неволей вспоминаешь события более поздние, но убийственно напоминающие по методу и по смыслу то, что так взвинчивало русских исследователей. И, рискуя вызвать недоумение строгих профессионалов, я приведу для сравнения документ, датированный мартом 1919 года. Это телеграмма, сообщающая Ленину и Троцкому о восстании крестьян Симбирской губернии против красных, которое спровоцировано было "безобразной деятельностью местных организаций, как советских, так и партийных… При взимании чрезвычайного налога применялись пытки, вроде обливания людей водой и замораживания… При реквизиции скота отнимали и последних кур… Представитель уездного комитета партии участвовал, будучи членом ЧК, в десятках избиений арестованных, в дележе конфискованных вещей и прочее".