На службе зла. Вызываю огонь на себя
Шрифт:
Спиридонова вышла из-за стола, приблизилась, выпустила облако табачного дыма. Не прицельно в лицо — дворянское воспитание удерживает от крайностей. Но достаточно невежливо.
— Хотите сказать, что я бывшая каторжанка. Стало быть, вы — бывший жандарм. То есть совсем уже не он. Так, товарищи?
Эсеры одобрительно засмеялись. Острый язык их предводительницы хорошо известен.
— Рад, что с первых фраз у нас взаимопонимание, сударыня. Разрешите присесть и закурить.
— Извольте. Но учтите. Бывших каторжан — не бывает. Одиннадцать лет каторги со мной. Все, как один. И шестнадцать дней, когда я ждала исполнения смертного приговора,
— Потрудитесь прямо здесь расстрелять или во двор выведете? — Владимир Павлович закинул ногу за ногу, откинувшись на стуле, выпустил красивое колечко дыма и улыбнулся в усы.
Эсерка словно натолкнулась на висящее в воздухе невидимое препятствие. Чего-чего, но такого она от царского сатрапа не ждала.
— Не обязательно. Могу позвонить Чернову, он будет рад услышать, что виновник расстрела его товарищей у нас.
— На здоровье. Виктор Михайлович разумный человек, хоть у нас и есть идейные разногласия. Он знает, что моя акция была ответом на авантюру эсера Векслера и в случае необходимости может быть повторена не единожды. У вас традиция, еще дореволюционная — отвечать от имени партии за действия ее членов. Или вы станете отрицать, что эсер пытался убить Ульянова?
Спиридоновой показалось, что проще пережить новое изнасилование, чем признать свою неправоту.
— Ваши методы неприемлемы. Я проинформирую товарищей из большевистского ЦК, что они выбрали неудачного кандидата для контакта с нами.
— Сожалею. Честь имею, товарищи!
— Стойте, генерал! — Мария снова подошла к поднявшемуся со стула Никольскому. — А ведь вы боитесь. Потому так легко согласились уйти и доложите Свердлову, что сумасшедшая Спиридонова вас выгнала.
— Несомненно. Я также трусил зайти к Чернову, где собралось два десятка вооруженных боевиков, потому перестрелял их как куропаток. Трясусь здесь, имея один «Наган» против вас пятерых. И товарищ Троцкий боялся, в одиночку вырвавший Чернова из лап целого отряда анархистов. Нет, мы — трусы. Монополия на храбрость у ПСР.
— Как вы смеете…
— Я не все сказал. Когда вы четвертого июля приветствовали кронштадтских матросов, призывая арестовать Временное правительство, где правят ваши товарищи Керенский и Чернов, я аплодировал вашему мужеству. Не подумал, что как члену эсеровской партии вам ничто не грозит. Зато Ульянова я трусливо увез под пулями и подстрелил офицера контрразведки.
— Как вы можете! Мне никто после Нерчинской каторги…
— Заканчиваем, Мария Александровна. Я не горжусь тем, что мои коллеги сделали с вами одиннадцать лет назад. Но в феврале чудовищно изнасилована была вся Россия. Только вместе мы можем вылечить ее. Теперь решайте — работаем или мне объяснять товарищам, что дело встало из-за мелких разногласий?
— Скажите тоже — после женской истерики!
— А это неправильно. Когда мужчина осмеливается сказать про дамскую глупость или истерику, он унижает женщину, намекая на ее умственную ущербность по
Никольский окинул взглядом эсеров. По лицам заметно, что они давно не видели, чтобы их предводительница получала подобный отпор. Длинноволосый брюнет подал голос:
— Он и правда не из робких. Мария, позволь ему высказаться, с чем пришел.
Валькирия вернулась за стол. Она до сих пор была возбуждена. По щекам растекся нездоровый румянец, на шее переходивший в красную сыпь, уползающую под высокий стоячий воротник блузки.
— Что у вас там?
Генерал снова присел и извлек из папки пару машинописных листков.
— Не хотелось по телефону, его наверняка прослушивает контрразведка. Это список частей округа, где слишком сильно влияние правых и умеренных. Мы планируем с военными комитетами проведение митингов. Большинство солдат — вчерашние крестьяне. У вас с ними лучше получается говорить. Предлагаем: пусть выступает наш оратор и левый эсер.
Спиридонова проглядела список.
— Тут Дикая туземная дивизия. Вы всерьез рассчитываете в чем-то убедить кавказских мусульман?
— С ними тоже надо работать. У нас в ЦК двое кавказцев, у вас — Прош Прошьян. Правильные слова и для них можно найти. Они тоже из крестьян, пасли овец в своем ауле, — Никольский сделал паузу и добавил: — Горцы трепетно относятся к красивым женщинам.
— Комплименты — буржуазный пережиток, — отмахнулась эсерка. — Давайте начнем с менее экзотических войск. Кстати, генерал. Лично вы на митингах выступаете?
— Сожалею, не оратор. Наше дело тайное и непубличное.
— Зря. О мужестве целую речь толкнули. Ладно, предложение такое. Послезавтра в полдень намечено выступление в самокатном полку. Мы также приедем. Желаю вас там видеть. Наш разговор не окончен.
— С удовольствием продолжу.
Он ушел, спустился на мостовую, а перед внутренним оком продолжали сиять жгучие глаза каторжанки, окруженные темными нездоровыми кругами.
При свете дня и в окружении двух тысяч военных велосипедистов Спиридонова выглядела лучше, хотя женственности в ней не прибавилось. Но когда она начала говорить, постепенно распаляясь и с громкой тональности переходя на крик, от нее разлилась необычайная энергетика, волной накрывшая присутствующих на митинге. Речь эсерки была абсолютно грамотной, понятной и идеологически выверенной. Она четко ориентировалась на солдат, явное большинство которых составляли выходцы из села, мечтавшие вернуться туда же, скинув шинель. Отзываясь на самые сокровенные солдатские чаяния, она внушала, что земля — столь же общее благо, как и воздух. Каждый вдыхает, сколько его вмещают легкие. Так же и земля должна быть в пользовании тех, кто ее обрабатывает. Задача забрать угодья у помещиков и капиталистов — вот ближайшая задача, а не ожидание неизвестно когда созываемого Учредительного собрания.
Солдаты аплодировали эсерам гораздо громче, чем выступавшему первым Луначарскому. Большевистский лозунг о союзе городского пролетариата и беднейшего крестьянства их смутил. В деревне уважаются крепкие крестьяне, а не малочисленный сельский пролетариат — пьяницы и лентяи.
Сорвав овации, валькирия посмотрела на Никольского, усмехнулась, сунула в губы неизменную папиросу и спустилась с трибуны. Владимир Павлович угостил ее огоньком.
— Прошу проводить меня до Подьяческой. Обсудим дальнейшие действия по пути.