Некуда
Шрифт:
Собственные труды и беспокойства при этих сметах обыкновенно вовсе не принимаются в соображения, потому что время и руки ничего не стоят.
При такой дешевизне, бережливости и ограниченности своих потребностей Вязмитинов умел жить так, что бедность из него не глядела ни в одну прореху. Он был всегда отлично одет, в квартире у него было чисто и уютно, всегда он мог выписать себе журнал и несколько книг, и даже под случай у него можно было позаимствоваться деньжонками, включительно от трех до двадцати пяти рублей серебром.
Зарницын, единственный сын мелкопоместной дворянской вдовы, был человек другого сорта. Он жил в
Каков был Зарницын в своей домашней обстановке, таков он был и во всем. Доктор Розанов его напрасно обзывал Рудиным: он гораздо более был Хлестаковым, чем Рудиным, а может быть, и это сравнение не совсем идет ему. Зарницын, находясь в положении Хлестакова, при тогдашней среде сильно тяготел бы и к хлестаковщине и к репетиловщине. В эпоху, описываемую в нашем романе, тоже нельзя сказать, чтобы он не тяготел к ним. Но в эту эпоху ни Репетилов не хвастался бы тем, что «шумим, братец, шумим», ни Иван Александрович Хлестаков не рассказывал бы о тридцати тысячах скачущих курьерах и неудержимой чиновничьей дрожке, начинающейся непосредственно с его появлением в департамент. Позволительно думать, что они могли хлестаковствовать и репетиловствовать совсем иначе, изобличая известную солидарность натур с натурою несметного числа Зарницыных (которых нисколько не должно оскорблять такое сопоставление, ибо они никаким образом не могут быть почитаемы наихудшими людьми земли русской).
Зарницын не любил заниматься по-вязмитиновски, серьезно. Он брал все кое-как, налетом, и все у него сходило. Новая весна его застала в положении очень скучном. Ему как-то все принадоело. Он не знал, чем заняться, и начал обличительную повесть с самыми картинными намеками и с неисчерпаемым морем гражданского чувства. Но повесть на первых же порах запуталась в массе этого нового чувства – и стала. Зарницын тревожно тосковал, суетился, заговаривал о темных предчувствиях, о борьбе с собою, наконец, прочитав несколько народных сцен, появившихся в это время в печати, уж задумал было коробейничать. Но милосердому року угодно было указать ему на иной путь, а на этом пути и развлечение.
В одно очень погожее утро одного погожего дня Зарницын получил с почты письмо, служившее довольно ясным доказательством, что местный уездный почтмейстер вовсе не имел слабости Шпекина к чужой переписке.
Получив такое письмо, Зарницын вырос на два вершка. Он прочел его раз, прочел другой, наконец, третий и побежал к Вязмитинову.
– Что, ты на днях ничего не получал? – спросил он, входя и кладя фуражку.
– Ничего, – отвечал Вязмитинов.
– Ниоткуда?
– Ниоткуда.
– Гм!
– А что такое?
– Так.
Зарницын зашагал по комнате, то улыбаясь, то приставляя ко лбу палец. Вязмитинов, зная Зарницына, дал ему порисоваться. Походив, Зарницын остановился перед Вязмитиновым и спросил:
– Ты помнишь этих двух господ?
– Каких? – спокойно спросил Вязмитинов, моргнув при этом каким-то экстраординарным образом.
– Ну, боже мой! что были прошлой осенью на бале у Бахарева.
– Да там
– Ну, этот, как его, иностранец… Райнер?
– Помню, – с невозмутимым спокойствием отвечал Вязмитинов.
– С ним был молодой человек Пархоменко.
– И этого помню.
– Вот его письмо.
– Что ж это такое? – спросил Вязмитинов, безучастно глядя на положенное перед ним письмо.
– Читай!
Вязмитинов медленно развернул письмо.
– Вот отсюда читай, – указал Зарницын.
«Нужны люди, способные действовать, вести скорую подземную работу. Я был слишком занят, находясь в вашем городе, но слышал о вас мельком, и, по тем невыгодныеотзывам, которые доходили до меня на ваш счет, вы должны быть наш человек и на вас можно рассчитывать. Надо приготовлять всех. На днях вы получите посылку: книги. Старайтесь их распространять везде, особенно между раскольниками: они все наши, и ими должно воспользоваться. В других местах дело идет уже очень далеко, и идет отлично.
Пусть моя полная подпись служит вам знаком моего к вам доверия.
P. S. Надеюсь, что вы также не забудете писать все, что совершают ваши безобразники. У нас теперь это отлично устроено: опасаться нечего и на четвертый день там.
Еще P. S. Не стесняйтесь сообщать сведения всякие, там после разберемся, а если случится ошибка, то каждый может оправдаться».
Вязмитинов перечел все письмо второй раз и, оканчивая, произнес вслух: «А если случится ошибка, то каждый может оправдаться».
– Где же это оправдаться-то? – спросил он, возвращая Зарницыну письмо.
– Да, разумеется, там же!
– А кто же знает туда дорогу?
– Да вот дорога, – произнес Зарницын, ударив рукою по Пархоменкову письму.
– Да ведь это ты знаешь, а другие почем ее знают?
– Передам.
Вязмитинову все это казалось очень глупо, и он не стал спорить.
– Ну что же? – спросил его Зарницын.
– Что?
– Ты готов содействовать?
– Я?
Вязмитинов собирался сказать самое решительное «нет», но, подумав, сказал:
– Да, пожалуй.
– Нет, не пожалуй; это надо делать не в виде уступки, а нужно действовать с энергией.
– Да то-то, как действовать? что делать нужно?
– Подогревать, подготовлять, волновать умы.
– На подпись, что ли, склонять? что же вы полагаете-то?
– Мы… – Зарницыну очень приятно прозвучало это мы. – Мы намерены пользоваться всем. Ты видишь, в письме и раскольники, и помещики, и крестьяне. Одни пусть подписывают коллективную бумагу, другие требуют свободы, третьи земли… понимаешь?
– Понимаю, землю-то требовать будут мужики?
– Ну да.
– От тех самых помещиков, которых нужно склонять подписывать коллективную бумагу?
– Ну да, ну да, разумеется. Неужто ты не понимаешь?
– Нет, теперь я понимаю: я это только сначала.
– А вот ведь я помню, как вы с доктором утверждали, что этот Пархоменко глуп.
– Да, это правда.
– А видишь, какой он человек.
– Да.
– Как ты думаешь: доктору сообщить? – шепотом спросил Зарницын.