Нострадамус
Шрифт:
— Брабан? — дрожащим голосом спросила Мари. — Зачем мне Брабан? Мне нужен мой ребенок, мой сын! Монсеньор, вы сказали, что я свободна. Разве сын короля может солгать?
— Вы свободны, — подтвердил Анри таким мрачным голосом, что несчастная застыла на месте в безмолвном отчаянии. — Брабан, где ребенок?
— В надежном месте, мой принц!
Мари очнулась и бросилась на наемника со страшным желанием вцепиться ногтями в его физиономию. Анри перехватил ее руку и отшвырнул молодую женщину в дальний угол. Она взмолилась:
— Смилуйтесь, Монсеньор! Послушайте, не надо выпускать меня, я останусь здесь! Я останусь
— Брабан! — прервал рыдающую узницу Анри. — Я отдал тебе приказ. Повтори его, чтобы я мог убедиться в том, что ты хорошо все понял.
Наемник скорчил омерзительную гримасу, откашлялся, покосился в сторону подавленной, убитой горем Мари. Мари напряглась; если бы кто-то взглянул на нее со стороны, ему наверняка показалось бы, что она слушает с таким громадным вниманием, словно вся ее жизнь сосредоточилась сейчас в словах, которые вот-вот сорвутся с губ этого ужасного человека.
— Нелегкое дело, мой принц! — прозвучал хриплый голос наемника. — Но ведь я обещал. И исполню обещанное, не будь я Брабан-Брабантец! Значит, так… Сейчас девять часов вечера. В полночь вы лично явитесь ко мне домой и скажете: «Поскорее отнеси ребенка матери!» Тогда, мой принц, я возьму ребенка и отнесу его прямо к матери в то место, которое вы мне укажете. Вот…
— Отлично, — сказал Анри. — Но если ровно в полночь я не приду в твой дом?
— Ах-ах! Так прямо и не скажешь, мой принц!
— Не валяй дурака! Будешь говорить, скотина?
— Ладно-ладно… В таком случае мне следует подождать до часу ночи. То есть ровно один час. Если пройдет хоть на минуту больше, это будет означать, что ребенок покинут Богом и людьми. А поскольку известно, что своим рождением на свет он обязан сатанинским силам, я осуществлю правосудие. Я окроплю святой водой голову маленького дьяволенка, а потом передам его палачу, который уберет его из этого мира. Вот!
— Отлично. Иди исполняй. И смотри за ребенком, глаз с него не спускай.
Наемный убийца исчез. Мари находилась в полной прострации. Она хрипела. Она бормотала какие-то нечленораздельные слова, прерывая бесконечный их поток пронзительными криками. Она подползала к принцу и валялась у него в ногах. В конце концов Анри резко наклонился, схватил несчастную за плечи, поставил перед собой и, еще более бледный, чем его жертва, прорычал:
— Я хочу, чтобы ты принадлежала мне. Слушай. Я жду тебя на улице де ла Аш note 7 , в доме Роншероля, до полуночи. Запомни это хорошенько. Понимаешь?
Note7
Улица де ла Аш — в дословном переводе: улица Топора. (Примеч. пер.)
— Дом Роншероля, улица де ла Аш, да, понимаю, — еле выговорила Мари, перемежая свои слова судорожными всхлипами, напоминавшими предсмертный хрип.
— Отлично! Если ты придешь, я верну тебе твоего сына. Не придешь — правосудие свершится. А теперь ты свободна…
Сказав это, принц удалился.
III. Могила Мари
В коридоре принц подозвал к себе тюремщика Жиля.
— Последуешь
Минут десять несчастная женщина простояла там, где ее оставил принц, — без единого вздоха, без единого слова. Потом стала царапать пол ногтями, потом страшно захрипела, потом застонала, и, наконец, из ее груди полились душераздирающие, ужаснувшие бы самого дьявола крики — вопли, выражавшие не просто материнское горе, а катастрофу, бедствие, чудовищную боль, которую испытывает человек, у которого вырывают сердце, мозг, все внутренности… Она звала свое дитя, выкрикивала имя Рено, имя своего мужа так пронзительно, что тюремщиков, которым поручили вытолкать ее из камеры, охватила дрожь, и они в испуге бежали. Наконец она увидела открытую дверь и бросилась к выходу из тюрьмы. Ее поторопили пинками. Ее вытолкнули за пределы крепости — через подъемный мост. Она долго шла прямо, никуда не сворачивая и рыча, как раненый зверь. Она шла по Парижу. Темная ночь спустилась на город.
Постепенно несчастная успокоилась. К полуночи она обнаружила, что находится поблизости от Гревской площади: инстинкт привел ее туда, где все началось. Она съежилась в уголке под навесом. И погрузилась в раздумья, хотя вряд ли можно было бы этим словом правильно определить ее состояние. Страшно волнуясь, она мало-помалу восстанавливала в памяти случившееся с ней. И внезапно ее обожгла мысль, всплывшая из самых глубин ее сознания: «В полночь я должна прийти на улицу де ла Аш в дом Роншероля, иначе моего ребенка убьет палач!»
И как раз в этот момент пробило полночь. Досчитав до последнего, двенадцатого удара, она содрогнулась. Теперь она вспомнила гнусное предложение, сделанное ей, с ослепительной ясностью. Она больше не говорила себе: «Я должна спасти свое дитя». Она думала: «Я должна отдаться этому человеку!»
И, дрожа от ужаса, направилась в сторону улицы де ла Аш. Зубы ее стучали. Она охрипшим голосом бормотала какие-то слова, обрывки слов, она старалась идти как можно скорее, почти бежать… Но некая неведомая, таинственная сила словно пригвоздила ее к месту, а в следующее мгновение, слабо вскрикнув, она упала навзничь на дорогу: из темноты прямо перед ней внезапно возник закутанный в плащ мужчина, ударил ее кинжалом в грудь и сразу же исчез.
Тогда появился другой человек — тот, который следовал за ней по пятам от самой тюрьмы Тампль и потому присутствовал при страшной сцене. Он подошел к Мари, наклонился к ней. Потрогал рану.
— Боже мой, да она же мертва! — прошептал тюремный смотритель Жиль. — Мертва? Нет-нет, не может быть! Хотя, господом клянусь, лучше бы ей умереть! Но что же делать? Послушаться Марготт?
Озадаченный Жиль долго размышлял, стоя рядом с распростертой на земле женщиной, вытянувшейся в смертельной неподвижности вдоль бежавшего посреди улицы ручейка. Из-за темных облаков выглянула луна и осветила серебряным лучом бледное застывшее лицо. И тогда Жиль увидел, как из-под опущенных век, из закрытых — навеки? — глаз катятся одна за другой крупные слезы. И задрожал. Потом собрался с духом, пробормотав грубое ругательство, взвалил жертву ночного нападения себе на плечо и быстрым шагом двинулся в сторону своего дома, расположенного на задворках тюрьмы Тампль.