Офицерский корпус Русской Армии. Опыт самопознания
Шрифт:
При сомнении мы сопоставляем внутренний ход наших мыслей и желаний с внешними естественными явлениями и поступками других людей, т. е. данными, не зависящими от нашей воли. Противоположные представления, служащие основанием для них, сталкиваясь и взаимно исключая себя в душе, возбуждают в ней чувство колебания, мучительного беспокойства, раздвоенность души, которое называется сомнением. На войне, и в частности в бою, наш внутренний мир сталкивается с такими крупными, независящими от нас факторами, как внутренний мир противника и своих войск; поэтому сомнению предоставляется обширное поле, особенно при обороне, при которой чужая воля (противника) играет такую большую роль.
Сомнение может значительно усилиться при предчувствии несчастий вообще, особой
Ожидание, сомнение и беспокойство, с близким спутником своим нетерпеливостью, превращаются то в надежду, то в страх и имеют бесчисленные степени и оттенки; чем возможнее кажется достижение цели, тем более надежда превращается в уверенное ожидание, и чем менее цель кажется достижимою, тем более страх приближается к отчаянию.
Но есть и еще составная часть страха неудачи — это чувство неуверенности в себе, недоверия к собственным силам. Уже при всяком решении, когда противоположные мотивы многочисленны и особенно когда в них ярко сказываются чувства, даже для хладнокровного человека правильная оценка их представляет действительную трудность.
Следующею трудностью, влияющею на процесс обдумывания, является неспособность судить о неиспытанных до того положениях; то, «что абсолютно чуждо, требует заботливой построительной операции»; «во всех неиспробованных состояниях, в упражнении несовершенных сил и при начинании предприятий, где мы отчасти только видим нашу дорогу, мы бываем склонны к мучениям страха». «Что-либо новое, недостаточно еще определенное, служит особою причиною страха».[54] <…>
Наконец, к этой группе причин страха надо отнести еще общественное мнение; «будучи чем-то неизвестным и изменчивым, оно, столь же сильное как на добро, так и на зло, способствует отягчению суровости этого чувства».[55] Как разновидностью общественного мнения, хотя и более беспристрастного, следует признать также суд истории, страх которого подчас заставляет принимать решения, иначе трудно объяснимые.
Внимательно вглядываясь в сказанное о разных видах страха, нельзя не заметить, что если, с одной стороны, он вызывает слабость физическую и духовную, то, с другой стороны, представление об опасности или насилии обстоятельств или чужой воли над своею, вызывая сознание бессилия, одновременно вызывает и чувство страха. «Мало того, простое возникновение чувства слабости или бессилия в каком-нибудь отношении, при полном отсутствии всякой опасности, всегда почти сопровождается чувством страха, иногда в очень сильных степенях. Это чувство бессилия весьма часто, можно сказать, во всех сложных случаях, вызывается прямо ослаблением мыслительных операций и простою невозможностью приложить силу ума к оценке окружающих обстоятельств».[56] «Слабость, — говорит Моссо, — порождает страх, который в свою очередь порождает слабость».
Таким образом, страх уже сам бывает мотивом, для решения (самосохранение, опасение за жизнь подчиненных, подсказывание излишней осторожности из-за сомнения, опасения неиспытанного положения). Затем он является данною, замедляющею борьбу мотивов, которая всегда продолжительнее, когда одно из чувств имеется налицо, реально (страх), а другое идеально должно испытываться в более или менее отдаленном будущем (долг, спокойствие совести).[57] Наконец, страх не только затрудняет созревание решения, влияя на процесс мыслительных способностей, но может и извратить таковое, затрудняя самую оценку мотивов. В результате получается нерешительность; причем при высоких степенях ее душа может или прийти в чрезвычайно бурное состояние, или дойти до начальных фазисов душевной болезни абулии (безволия), во время которой простые действия до бесконечности взвешиваются. <…>
И физически, и духовно мы можем влиять на страх лишь в крайне малой мере, и все значение здесь принадлежит положительным
Из таких эмоций первое место следует отвести так называемому «мужеству», главную часть которого составляет чувство мощи. Последнее является, когда к приятному возбуждению от самого процесса деятельности присоединяется сознание возможности преодолеть трудности, лежащие на пути к достижению цели; оно как бы обратно страху, который есть следствие сознания нашего бессилия перед этими трудностями. Поэтому одни и те же предметы и явления могут действовать различно на разных людей в зависимости от того, вызывают ли они в них сознание бессилия (страх), или, наоборот, дают сознание и чувство мощи; и точно так же различно может быть их действие на одного и того же человека, но при различных обстоятельствах, внешних и душевных.
Чувство мощи, как справедливо замечает Снегирев,[58] «одно из самых приятных, имеет распространение во всех сферах человеческой жизни и весьма большое влияние, всюду возбуждая и повышая его деятельность и энергию». Часто оно является просто расширением органического чувства силы, ощущения жизненной энергии; но может возникнуть и независимо, обусловливаясь представлением о власти над внешними предметами. «Чувство мощи — это идейное, а не элементарное чувствование».[59] Засим, «изменение кровообращения, — говорит Моссо,[60] — в мозгу того, кто готовится с твердою волею побороть препятствие, производит такое увеличение энергии нервных центров и в упругости мышц, что они получают большую силу и дают результаты, которых трудно было бы ожидать от трусов, как бы здоровы и сильны они ни были».
Чувство мощи «может занимать ум, контролировать мысли и порабощать убеждения»;[61] с другой стороны, приятность сознания силы воли, как частного случая чувства мощи, поддерживает в значительной степени все проявления власти человека над собою. Наконец, внешним образом эта эмоция выражается в прямоте фигуры и в приливе физической энергии, порой сопровождаемых смехом.
Принимая во внимание, что противовесами страха являются физическая бодрость, энергичный темперамент и силы воли и ума, не дающие развиться чувству бессилия и содействующие устранению нерешительности, — необходимо признать, что чувство мощи, усиливая указанные данные или содействуя их работе, является одною из существенных эмоций, могущих успешно бороться со страхом. Но, к сожалению, «мы нелегко воспроизводим это удовольствие в идеальной форме при отсутствии действительного (наличного) стимула».[62]
Чувство мощи, независимо от удовольствия при преодолении препятствий, т. е. как бы от измерения силы этим путем, в менее активной форме принимает вид уверенности в себе. Конечно, безусловно, полной уверенности никогда не может быть, но путем многих опытов, измеряя нашу силу, мы можем дойти до «практической веры в самих себя, опирающейся лишь на наш опыт и знание нашего характера».[63] Если всякое сомнение является началом разложения энергии, то, наоборот, действие всегда идет легче, когда есть сильная уверенность в удаче, которая представляет, опять-таки, главным образом, уверенность в собственных силах. Полагаю, что значение уверенности в себе настолько ясно, что не нуждается в иллюстрации примерами. Замечу только, что громадным подспорьем в. приобретении этой уверенности является наличие положительных знаний, последнее вдобавок может иметь и непосредственное влияние на уничтожение чувства страха, как следствия бессилия, поскольку это чувство является от недостатка знаний.
Другим видом соизмерения наших сил является чувство соревнования, которое может явиться весьма энергичным толчком к тому, чтобы мы посредством деятельности, приводящей к сравнению с деятельностью других, пытались доказать свое превосходство над ними и тем могли бы добыть удовольствие от чувства мощи. Военная история изобилует доказательствами значения соревнования как побудителя к самой энергичной работе; чтобы не ходить за ними далеко, вспомним лишь действия генералов Ренненкампфа и Орлова в начале кампании 1900 года.