Плацдарм
Шрифт:
— Бог? — зачем-то переспросил Снегирев.
— Бог, самый настоящий. Тут у нас, видите ли, уже примерно лет этак тысячи с три как не было богов, — сообщил Аслан. — Почему, думаете, маны кот наплакал, да и та дрянная? Потому как ее проводники в наш мир — именно боги и высшие демоны, что бы эти кретины из тамошних школ ни говорили. Ну вот, когда наши ученые пробивали дырку между мирами, они нашумели так, что разбудили одного крепко спящего, почитай что мертвого бога. Нет, не совсем мертвого…
Чеченец поморщился, пытаясь подобрать слова.
— Он, как бы это сказать, впал в детство,
Чеченец бормотал это каким-то странным речитативом — ни дать ни взять служка в темном храме, привычно отчитывающий слова богохульного писания…
— И бог явился сюда по нашему следу. Обычно боги прикованы к своим вселенным, но этот был немного другой породы. Все дело в том, что он был Сыном…
Потом вдруг Аслан встряхнул головой, сурово поглядел на полковника.
— Да… чего-то я… Ну ладно, это неважно… пока.
Кроваво-красный отблеск дальнего пожара плясал на его костистом лице с уже заметно отросшей щетиной, отражался в блеклых глазах.
— Просто прими это к сведению — раньше на Земле не было богов. Теперь они есть. Теперь Он есть, — поправился. — Мы ему служим. Он пришел ко мне, когда мне было плохо, когда ваша «демократия» вышвырнула меня из армии и грозилась раскатать мою несчастную Чечню танками. И я ему поверил и впустил в себя… И теперь служу ему. Я и мои товарищи. И тебе тоже придется ему послужить. Но сперва его надо будет немного подкормить…
— Кого? — пересохшим горлом выдавил полковник.
— Нашего Владыку… — прозвучало в ответ.
И ухмылка, в которой противоестественно смешались неподдельное благоговение и одновременно умиление, с каким хозяин смотрит на любимую собаку или кошку, показалась Снегиреву на редкость омерзительной и страшной.
— Нет, ты не подумай… Ему не нужна кровь, плоть или то, что мы называем душой… — как бы размышлял его собеседник вслух. — Просто жертва отдает ему оставшиеся годы своей жизни — он питается временем, которое определено человеку. Ему все равно, чье время, хотя, конечно, у молодого времени больше, чем у старика…
Так бурча себе под нос, он вытащил из кармана разгрузки пачку свечей, затем на полу появился старинный медный тазик, наполненный водой, в которой плавали кусочки льда. Расставил свечи вокруг миски в пластиковые розеточки, какими украшали свадебные торты. И этот контраст потусторонней жути и прозаических мелочей
Аслан постоял со склоненной головой три или четыре минуты, словно молясь в молчании. Затем принял у вышедшего из дверного проема автоматчика накрытый крышкой армейский котелок — самый обычный.
Под крышкой оказалась пригоршня исходящих сизыми искрами углей.
Он дунул на угли и зажег свечи от вспыхнувшего пламени…
— Нельзя использовать спички, в этом огне не должно быть ни следа серы, — объяснил зачем-то он. — А это тлеющие угли от разбитого снарядом дома… Самое то — огонь смерти и разрушения…
Снегирев лишь наблюдал с обреченным отчаянием, как бывший подполковник бывшей Советской армии расставляет свечи вокруг миски, всматриваясь в отражение огоньков.
Рослый бородатый боевик молча принес на руках спеленатого шнурами, как младенца, солдатика, кажется Еремеева, и бережно положил у огненного круга, словно боялся сделать жертве больно. Потом бесшумно, как огромный тигр, скрылся в темноте и почти сразу появился, держа на руках еще одного, точно так же связанного, с перебинтованной головой. Тот слабо стонал, не открывая глаз. Затем рядом лег так же скрученный Пашков. Следующим был — Снегирев даже не сразу поверил — чеченец с развороченной грудью, кое-как перебинтованный. После еще трое — два солдата и не первой молодости женщина, не разобрать — русская или чеченка (похоже, поймали первую попавшуюся).
Густобородый здоровяк присел на корточки рядом с обреченными. Аслан, наоборот, — отошел в тень. Но тут порыв сквозняка задул несколько свечей, и бригадный генерал, шипя сквозь зубы проклятия, вновь раздул почти погасшие угли из котелка и зажег свечи.
И только потом бородач достал нож. Обычный столовый нож, не какой-нибудь навороченный «боуи» или «кукри» и не здешний кинжал в серебре, а заурядный сточенный столовый нож с деревянной ручкой, видать, не одно десятилетие мирно служивший нескольким поколениям хозяек на какой-то грозненской кухне.
Снегирев закрыл глаза, видеть это было выше его сил. Что бы там ни было с ним дальше, он имеет право не видеть Этого.
Он услышал чавкающий звук входящего в плоть лезвия, женский стон, какое-то бульканье…
Потом.
Потом пришел Он.
Или ОНО…
Что-то омерзительное и страшное…
Полковник содрогался от ужаса и отвращения, ощущая, как ледяные цепкие пальцы забираются к нему в мозг, вползают в уши, копаются в разуме и тянутся дальше, к тому, что священники называли душой. Затем из тьмы протянулись фосфоресцирующие щупальца и, воткнувшись в грудь полковника, начали вгрызаться в нее. Потом на него поглядели исполинские бледно-синие глаза колоссального спрута или кальмара…
Нарастая, в уши ворвались завывание и нечеловеческие голоса, тонкие и звенящие. Они доносились отовсюду и были невыносимы. Вибрирующий, доводящий до безумия звук на самой границе слышимости, от которого, казалось, лопнет череп.
И череп лопнул…
На бесконечную череду тысячелетий пришла неслыханная боль. Далее она кончилась, но ушла не сразу, а постепенно, цепляясь за мельчайшие осколки возрождающегося сознания, кусая, злобствуя. Затем ее не стало совсем, и тогда, хотя ни зрение, ни слух не спешили возвращаться, оказалось возможным понять: ничто не кончилось, мучители всего лишь решили передохнуть…