Последний штрафбат Гитлера. Гибель богов
Шрифт:
Фольксштурмовцы с готовностью подчинились. Они любили четкие приказы. И они были рады присоединиться к славному 570-му ударно-испытательному батальону.
Через километр они прошли мимо лагеря юнгфолька. Перед излишне глубокими траншеями стояло два сгоревших русских танка. Третий стоял чуть поодаль, метрах в семидесяти. Перед гибелью он успел проутюжить траншею. Из-под земли торчала маленькая рука, навечно вцепившаяся в трубу фаустпатрона. Возможно, это была рука Артура Вайзера, специалиста по тоннелям. Думать об этом не хотелось. Юрген поспешил отвести взгляд в сторону.
Батальон они нагнали на окраине Зеелова. На
Вдруг по пустынным улицам разнесся громкий голос:
— Продержаться еще двадцать четыре часа, и в войне настанут большие перемены! Подкрепление готово. Скоро прибудет чудо-оружие. Пушки и танки разгружаются тысячами. Товарищи, продержитесь еще двадцать четыре часа! Мир с британцами. Мир с американцами. На Западном фронте пушки молчат. Армия Запада идет вам на помощь. Она поддержит вас, героев, мужественно сражающихся на Восточном фронте. Тысячи британцев и американцев предлагают присоединяться к нам, чтобы уничтожить большевиков. Сотни британских и американских самолетов готовы принять участие в сражении за Европу. Товарищи, продержитесь еще двадцать четыре часа! Черчилль уже в Берлине, он ведет со мной переговоры.
Было непонятно, кому принадлежит этот голос: фюреру, диктору радио, подделывающемуся под интонации фюрера, или городскому сумасшедшему. Сути сказанного это не меняло.
Das war der Flughafen
Это был аэропорт. Их поставили на ключевой участок, иначе и быть не могло. Главный столичный аэропорт Темпельхоф — от него до рейхсканцелярии было по прямой не больше четырех километров. Последнее имело особое значение, ведь, по слухам, именно отсюда фюрер мог покинуть Берлин, если бы ситуация стала критической.
Фюрер был в Берлине, это подтверждалось и официальными сообщениями, и рассказами посещавших рейхсканцелярию генералов и офицеров, которые мгновенно распространялись в солдатской среде, и множеством известных каждому опытному солдату косвенных признаков типа повышенного внимания, уделяемого офицерами собственному внешнему виду, и их преисполненного служебного рвения взгляда, такое обычно проявлялось в присутствии высокого начальства. Да что там говорить, присутствие фюрера в Берлине добавляло толику рвения и в их сердца: за фюрера и рядом с фюрером они готовы были сражаться до конца. Единственное, что вызвало их разногласия, — это спор о том, следует ли фюреру покинуть Берлин в критической ситуации, чтобы возглавить борьбу в другом месте. Если бы они могли покинуть Берлин вместе с фюрером, они бы единодушно сказали «да». Но они-то были в Берлине, и им суждено было остаться здесь навеки…
Они пришли туда на рассвете. Вместо утреннего кофе им зачитали очередной приказ, это стало входить в нехорошую традицию. «Оборонять
22
Schwach (нем.) — слабый.
Все сухие пайки, все, что можно было съесть, они давно съели. Когда не можешь восстановить силы сном, приходится подкреплять их дополнительной едой. Или шнапсом с вином. Во время сорокачасового марша от Зеелова до Берлина шнапс был их единственным подспорьем. Потом они, презрев законы и уставы, вломились в оставленные жителями дома, выбив прикладами дверные замки, и выгребли все съестное. Они ели на ходу, потому что если бы сидели, то мгновенно бы заснули, отяжелев от съеденной корки хлеба. На липах, стоящих вдоль дороги, покачивались тела повешенных солдат. Они их нисколько не устрашали. Это были не мародеры. Это были дезертиры, на груди у каждого болталась табличка с надписью типа: «Я был трусом и не хотел сражаться». Они не были дезертирами. Они были готовы сражаться. И они ничего не боялись.
За едой они отправились всем отделением, за исключением караульных. Все роли были строго определены. Юрген с его обер-фельдфебельскими погонами олицетворял закон и Вермахт, Граматке отвечал за интеллигентные переговоры, Красавчик — за обаяние, Гартнер — за возможные натуральные обмены, Брейтгаупт — за силовое давление. Поиски затянулись, но зато они смогли хорошо изучить окрестности и узнать все последние столичные новости.
Берлин напомнил Юргену Варшаву в день их первой экспедиции в город. Разрушения были, но не такие, чтобы здания стали неузнаваемыми. Дома были какими-то мрачными, неуклюжими, надутыми, нет, Варшава была куда красивее.
— Мне Берлин тоже никогда не нравился, — сказал Красавчик, перехватив взгляд Юргена, — хотя Шарлоттенбургское шоссе — ничего себе улица, широкая и покрытие хорошее. Помню, подцепил я красотку у Оперы, педаль до полу и — только меня и видали!
Кто о чем, а Красавчик о машинах. А Юрген — о позиции, куда бы он ни попадал, он все оценивал с точки зрения удобства обороны и контратаки. Возможно, поэтому Юрген и добрался живым до Берлина и помог сделать это нескольким товарищам.
Он продолжал рассматривать убегавшую вдаль улицу. Насчитал три баррикады, это тоже напомнило Варшаву. Баррикады были основательными, в землю вбиты железные балки, между ними были уложены бордюрные камни, поверх которых шли в несколько рядов толстые доски, приваленные с обратной стороны камнями из брусчатки. Этими же камнями какие-то гражданские, наверно, жители этого квартала, наполняли вагон трамвая, стоявший поодаль на рельсах. Они, вероятно, намеревались при подходе русских передвинуть трамвай на три десятка метров и перекрыть въезд в их улочку. Вот только как они собирались сдвинуть его с места?