Шрифт:
МИЛАН КУНДЕРА
ПОСМЕЯТЬСЯ И ЗАБЫТЬ
Банака был безобразен -- совершенно не тот тип, который обычно пробуждает к жизни дремлющую женскую чувствительность. Тамина налила ему чаю, и он необычайно вежливо поблагодарил ее. Расслабленный разговор, в котором все участвовали понемногу, как будто не предвешал ничего особенного, как вдруг Банака повернулся к Биби с улыбкой и произнес:
– - Я слышал, вы хотите писать книгу. О чем же?
– - О, что-нибудь очень простое, -- ответила Биби.
– - Роман. О том, как я вижу мир.
– - Роман?
– - переспросил Банака с явной ноткой неодобрения в голосе.
– -
– - Она уже не была уверена в себе.
– - Подумайте, из чего, в конце концов, складывается роман, -- предложил Банака.
– - Все эти различные характеры... Вы действительно думаете, что знаете про них все, что для этого знать полагается? Как они выглядят, думают, одеваются? Из каких закоулков сознания исходят в своих действиях? Ну, согласитесь же, в самом деле. Все это заботит вас в последнюю очередь...
– - Вы правы, -- согласилась Биби.
– - В самую распоследнюю.
– - Вы же знаете, -- продолжал он, -- романы -- плод человеческих иллюзий о том, что мы якобы можем понять наших ближних. Но что мы можем знать друг о друге?
– - Ничего, -- сказала Биби.
– - Это точно, -- сказала Жужу.
Профессор философии утвердительно кивнул.
– - Все, что мы можем, -- сказал Банака, -- это вести учет своих собственных "я". Все остальное -- натужная, но бесполезная трата энергии. Все остальное -- вранье.
– - Верно! Все так и есть!
– - энергично подхватила Биби.
– - Я не хочу писать роман. Я имела в виду другое. То, что я хочу -- это вот так, как вы говорите: писать о себе самой, какой-то учет своей жизни. И я вовсе не стала бы скрывать, что живу абсолютно банальной, обыденной жизнью, в которой никогда не происходило ничего особенного...
Банака улыбнулся.
– - А какая тут разница? Взгляните на меня. Снаружи -- и я не выгляжу как-то особенно.
– - Правильно!
– - вскричала Биби.
– - Правильно! Посмотрите на меня снаружи -- и вы не увидите ничего особенного. Снаружи! Потому что оно происходит во мне, внутри меня -- то, о чем стоит писать, о чем захотят читать люди!
Тамина продолжала разливать всем чай. Она была рада тому, что эти двое мужчин, спустившись с олимпа своих интеллектов, так приветливы с ее подругой.
Профессор философии потягивал трубку, прячась в дыму словно от неловкости за себя самого.
– - Еще со времен Джойса, -- изрек он, -- мы начали осознавать, что величайшее испытание в нашей жизни -- это отсутствие испытаний. Одиссей завоевывал Трою, прокладывал путь домой, стоя за штурвалом своего корабля, терпел крушение на каждом острове -- нет, не тем нынче живы мы с вами! "Одиссея" Гомера теперь заняла место внутри человека. Человек ее интернировал... Острова, моря, соблазняющие нас сирены -- все это нынче сжалось, уменьшилось и свелось к голосам, раздающимся только у нас внутри.
– - Да, да! Я как раз чувствую то же самое!
– - воскликнула Биби.
– - Как раз поэтому я и хотела спросить у вас, что с этим делать, господин Банака. Очень часто я чувствую, что все мое тело просто разрывает изнутри желанием как-нибудь себя выражать. Говорить. Высказывать что-то. Иногда мне кажется, что сейчас я с ума сойду или взорвусь от того, что я вся -- точно... запертая снаружи на ключ! Вам должно быть знакомо это чувство, господин Банака. Хочется рассказать историю своей жизни, своих переживаний, эмоций. Они ведь действительно неповторимы.
На этом я избавлю вас от дальнейшего выслушивания лекции, которую два сократа читали молоденькой женщине об искусстве письма. Расскажу-ка я кое-что вместо этого.
Ехал я недавно в такси -- с одного конца Парижа на другой. И водитель мне попался просто сногсшибательный. Он не мог спать по ночам. Тяжелейший случай инсомнии. Началось на войне. Служил матросом. Корабль затонул. Он проплавал ровно три дня и три ночи. В конце концов, его спасли. Несколько месяцев лавировал между жизнью и смертью, и, хотя вылечился очень удачно, полностью утратил способность спать.
– - Я живу на треть жизни больше, чем вы!
– - сообщил он мне, улыбаясь.
– - И что же вы делаете с дополнительной третью?
– - спросил я.
– - Пишу!
– - ответил он.
Я спросил его, что он пишет.
– - Историю своей жизни. Историю человека, который проплавал три дня и три ночи, выдержал затяжную схватку со смертью, утратил способность спать, но сохранил стремление жить.
– - Это вы для ваших детей? Семейные хроники?
– - Моим лоботрясам все это до лампочки!
– - горько рассмеялся он.
– - Не-ет, я хочу сделать из этого книгу. Думаю, многим людям она принесла бы немало хорошего.
Разговор с таксистом вдруг подарил мне новый взгляд на природу писательских мотиваций. Причина, заставляющая нас писать книги, -- как раз в том, что нашим лоботрясам все это ло лампочки. Мы обращаемся к безымянному собеседнику потому, что собственная жена выключает уши, когда с ней говоришь...
Вы можете спросить -- а не был ли тот таксист просто-напросто графоманом? Но давайте определимся в терминах. Женщина, пишущая любовнику по четыре письма на дню, -- не графоманка, она просто влюбленная женщина. А вот друг мой, шлепающий на ксероксе свои же любовные письма с мыслью когда-нибудь опубликовать их, -- мой друг графоман. Графомания -- не страсть писать письма, дневники или семейные хроники (т.е. писать для себя и своих близких); это -страсть писать книги (иметь публику из незнакомых читателей). В этом смысле и таксиста, и Гёте объединяет одно и то же влечение. Отличает же Гёте от таксиста лишь результат этого влечения, но не влечение как таковое.
Графомания (навязчивая тяга к написанию книг) принимает размеры массовой эпидемии, как только общество в своем развитии предоставляет тому три главных условия:
1). Уровень общего благополучия, достаточно высокий для того, чтобы люди могли направить свою энергию на бесполезную деятельность.
2). Продвинутая стадия общественной разъединенности, и как результат этого -- всеобщее ощущение изолированности индивида.
3). Радикальное отсутствие заметных общественных сдвигов во внутреннем развитии нации. (В этой связи я нахожу симптоматичным, что во Франции -стране, где ни черта не происходит, -- процентное число писателей в двадцать один раз больше, чем в Израиле. Биби была совершенно права, жалуясь на то, что никогда ничего не испытывала "снаружи". Именно из отсутствия содержания, из этой зияющей пустоты и хлещет энергия для механизма, заставляющего ее писать.)