Повесть о Гэндзи (Гэндзи-моногатари). Книга 4.
Шрифт:
Бессмысленно было снова заводить разговор о женщине, и тем не менее Тюдзё не смог устоять перед искушением.
— Позвольте же мне хоть издалека посмотреть на нее в новом обличье, — просил он Сёсё. — Вы же обещали.
Сёсё прошла во внутренние покои и, увидев свою госпожу, невольно подумала, что такую красавицу и в самом деле обидно держать взаперти. На женщине было неяркое красновато-желтое
Думал ли Тюдзё, что женщина окажется столь прекрасной? Казалось, она соединяла в себе все мыслимые совершенства. Право, можно ли было допускать… Ему стало так грустно, так досадно, как если бы он сам был виноват в том, что она переменила обличье.
Испугавшись, что не сумеет сдержать нахлынувших чувств и тем самым невольно обнаружит себя, Тюдзё поспешно отошел. «Возможно ли, чтобы человек, потерявший столь прелестную возлюбленную, не стал бы ее искать? — недоумевал он. — К тому же я не слышал, чтобы чья-нибудь дочь пропала или приняла постриг… Даже монашеское платье не умаляет ее красоты…»
Да, она была прекраснее всех женщин, которых Тюдзё встречал прежде. Одна мысль о ней заставляла трепетать его сердце. «Быть может, хотя бы тайно?..» — подумал он и снова обратился к монахине:
— Я допускаю, что раньше у молодой госпожи были причины сторониться меня, но теперь, когда она приняла постриг… Почему бы нам не побеседовать как-нибудь при случае? Надеюсь, вы не откажетесь замолвить за меня словечко? До сих пор я приезжал сюда, влекомый воспоминаниями, но, если вам удастся склонить ее к согласию, у меня будет еще одна причина навещать вас.
— О, я понимаю, сколь чисты ваши намерения, и искренне признательна вам за то, что вы и теперь принимаете в ней такое участие, — плача, отвечала монахиня. — Вы и вообразить не можете, как тревожит меня мысль о ее будущем. Ведь придет время, когда меня уже не будет рядом…
«Но кто же эта женщина? — спрашивал себя Тюдзё. — Судя по всему, они все-таки связаны родственными узами».
— Я не стану уверять вас, что сумею обеспечить ей беспечальное будущее, — сказал Тюдзё, — ибо человеку не дано знать, что у него впереди, но, коль скоро я обещал, я не изменю своему слову. Но убеждены ли вы, что ее никто не разыскивает? По-моему, именно некоторая недоговоренность в этом отношении и препятствует нашему сближению, хотя, впрочем, для меня это не имеет особого значения.
— Возможно, ее и разыскивал бы кто-нибудь, останься она в обычном для женщины этого мира обличье. Но она сама порвала все связи с миром и не помышляет ни о чем, кроме молитв.
Тогда Тюдзё отправил женщине такое послание:
«Знаю: от мираОтреклась ты, познав тщетуМирских упований.Но горько на сердце — не я лиБыл тому невольной причиной?..»На словах же он передал ей обычные уверения в неизменной преданности:
«Я почел бы за
«Я верю в искренность ваших чувств, но, увы, я слишком ничтожна, чтобы постичь смысл ваших речей», — ответила женщина, сделав вид, будто не поняла содержащегося в письме намека.
На своем коротком веку ей довелось изведать столько невзгод, что жизнь сделалась для нее тягостным бременем, и единственное, о чем она мечтала, — уподобившись засохшему дереву, тихо и незаметно влачить свои дни в этой горной глуши. Теперь, когда ее давнишнее желание было наконец удовлетворено, она заметно повеселела, посветлела лицом, часто шутила с монахиней и играла с ней в «го». Разумеется, большую часть времени она отдавала молитвам и усердно изучала разные сутры, начиная с сутры Цветка закона. Скоро выпал снег, люди перестали приходить в Оно — как всегда бывает зимою — и потянулись унылые, однообразные дни (512).
Прошло еще немного времени, и год снова сменился новым. Однако здесь, в Оно, ничто не напоминало о весне. Скованная льдом река по-прежнему была безмолвна, и вид ее располагал к унынию. Мысли женщины все чаще устремлялись в прошлое, и хотя ей казалось, что она сумела окончательно изгнать из памяти образ человека, который сказал когда-то: «Но блуждала, тоскуя, душа…»
«Печально смотрюНа снег, сокрывший от взораГоры и долы,А сердце стремится невольноК ушедшим в прошлое дням», —как-то написала она, по обыкновению своему в промежутках между службами упражняясь в каллиграфии. «Целый год прошел с того дня, как я умерла для всех, — думала она, вспоминая прошлое. — Помнит ли меня кто-нибудь?»
Однажды им принесли первую зелень в грубой, некрасивой корзинке, и монахиня сказала:
— У горных вершинПо проталинам собираютПервую зелень.На нее гляжу, уповаяНа будущий твой расцвет.— По окрестным лугам,Пробираясь в снегу глубоком,Первую зеленьЯ хотела бы для тебяСобирать еще долгие годы, —ответила женщина, и монахиня была растрогана до слез: «Неужели она действительно так думает?»
— О, если бы я могла видеть вас в другом, более сообразном вашим летам обличье… — вздохнула она.
Недалеко от стрехи росла красная слива, такая же яркая и благоуханная, как в те давние дни. «Такая ль весна…» (440) — невольно подумалось женщине, и она почувствовала, что эта слива дороже ей всех остальных цветов. И не потому ли, что напомнила ей того, чьим ароматом она так и не сумела сполна насладиться? (511).
В последнюю ночную стражу женщина поднесла Будде священную воду. Призвав послушниц помоложе, она поручила им нарвать цветов, но, словно обидевшись, лепестки внезапно осыпались, благоухая сильнее прежнего.
Нет здесь того,Кто когда-то задел рукавомЭти цветы.Отчего же такой знакомыйИсточают они аромат?..Внук старой монахини, правитель Кии, совсем недавно вернулся в столицу. Это был красивый мужчина лет тридцати, весьма уверенный в себе.