Принц воров
Шрифт:
Лежу я, слушаю, вопросики разные вставляю, чтобы взволнованная речь сестрицы ровно стелилась, и через двадцать минут узнаю следующее.
Пришла моя маруха вчерашним днем в отделение милиции и говорит: «Что-то мужа моего нет уже вторые сутки. Уж боюсь, не случился ли с ним инфаркт какой на заседании». Милиция, понятное дело, переполошилась — виданное ли дело, чтобы крупный партийный работник дома не ночевал и записок жене через своего секретаря партийного заседания не передавал. И на марухину беду работал в ту пору в уголовном розыске Миша Беспамятный. Я с ним потом встречался пару раз, хороший человек, хотя и сволочь порядочная. И все бы ничего, эка невидаль, чтобы легавый сволочью не оказался, да случился в тот вечер Миша с сильнейшего перепоя по случаю награждения его именным оружием. Слушал он маруху, слушал, а потом спьяну и ляпнул: «А зачем это вы, гражданочка, мужа своего
Растерялась моя Тоня, занервничала, плакать перестала и думать начала, как бы такое страшное подозрение невменяемого милиционера отвести от себя. Но не додумалась ни до чего лучшего — баба она баба и есть, хоть на кухне, хоть в отделении, — как сообщить Мише Беспамятному, что защищалась она самоотверженно, но, когда озверелый муж кинулся на нее с топором, не выдержала и вонзила ему нож в сердце.
Объяснение, скажу тебе, писькарь, совершенно необоснованное. Разве можно представить себе секретаря райкома пьяным, да еще и с топором в руке? И Миша, конечно же, в версию марухину не поверил. «А пойдемте-ка, — говорит он, уже понимая, что ему скоро второй «маузер» с гравировкой вручат, — гражданочка, покажете, где мужа закопали».
Тоня смутилась вся, платочек в руке закомкала и попросила, чтобы милиционеры, что с ней поедут, сильно не нервничали, поскольку мужа она схоронила не в одном месте, а как минимум в трех.
«Как это в трех?» — не понял Миша, не соображая с похмелья, как одного партийного можно похоронить в трех местах одновременно. «А я ему, — говорит моя маруха, — голову отрезала и ноги тоже. Он весь, — говорит, — на санках не помещался».
По такому случаю выехало с марухой, которая собиралась идти за меня замуж при таких обстоятельствах, все отделение. Всем хотелось посмотреть, как у человека три могилы быть может. Привезла их маруха на пустырь за Крещатиком и говорит: «Вот здесь ройте». Подолбили легавые землю, глядь — голова. С усами, с челкой, с зубом вставным, все как положено — особые приметы на месте, он. Не успели голову достать и в кузов уложить, Тоня моя говорит: «А теперь версту левее, где лес начинается». Копнули там — точно, мешок. И по очертаниям видно, что это не что иное, как туловище партейного без головы и рук. Осталось, значит, последнее, и велели марухе давать показания, куда она ноги увела. А та, конечно, не смутилась, понимает, что суд оправдает за самооборону, и показывает тремястами метрами правее. Вырыли — точно, ноги.
Свезли милиционеры, значит, все эти составляющие в морг, передали патологоанатому, а сами с марухой моей в отделение. Им причину убийства выяснить надо, потому что без причины садить только в тридцать седьмом стали, а тогда, в тридцатом, обязательно мотив должен был быть, поскольку еще не ясно до конца, мужа ли маруха резала или члена партии. А это, писькарь, совершенно неодинаковые вещи, скажу я тебе…
Упиралась моя Тонька до последнего, ранение на животе показывала, которое ей муж при нападении совершил, и, может быть, поверили бы ей и больше двадцатки не дали, да только карты все спутал… кто бы ты думал? Трупорез этот, скальпель ему под лопатку! «Спросите, — говорит, — не было ли у нее с партейным проблем с зарождением детей». Миша, конечно, спрашивает, и Тоня честно отвечает, что проблемы были, и даже не проблемы, а просто констатация факта, да только это не их милицейское и патологоанатомическое дело. А патологоанатом таким ехидненьким голосом в трубку Мише и говорит: «А чего удивляться, если мужу ейному нечем ее пороть было!» И захихикал премерзко.
Миша переполошился, мол, зачем это вы, гражданочка, помимо головы и ног еще и достоинство партийного работника срезали. Дескать, это непорядок, чтобы убийство раскрытым считалось, когда член какой-нибудь до сих пор не найден. Маруха стала возражать, уверять Мишу и его начальника, что врет анатом, спирта, наверное, перепил, поскольку член партейного она хорошо помнит, на нем еще родимое пятно в виде лошадиного профиля было.
«Профиля нет, — отвечает Мише анатом, — а есть самая настоящая… в общем, нет члена, зато в том месте, где он должен по всем основаниям расти, сиськи. А те ноги, которые вы мне привезли, волосатые, как грудь циклопа, и они тридцать девятого размера, что не подходит ни к усам партейного, который, по описанию марухи, под два метра ростом, ни к сиськам его средней части, которая, если верить формуле вычислений, имела размер ноги тридцать пятый».
Переполошился, понятно, не только Миша и его начальник, но и сама моя Тоня, поскольку я еще в начале нашего знакомства приметил, что у нее с памятью дела обстояли не самым лучшим образом.
В общем и целом, писькарь, кололи маруху Тоню три часа без остановки, и в конце
И закопала Тоня части политруководителей в девяти местах, но перед тем, как развезти их, придала им транспортабельный вид.
Вот так любила она меня, так любила… Да вот, память подвела. Смотри-ка, мама, он и вправду уснул.
— Скольких людей ты убил, Мямля? — глядя в потолок, тихо спросила Света. — В этом году или вообще? — удивленный таким вопросом и взяв паузу для раздумий, тяжело просипел тот.
Глава 16
На следующий день Светлана чувствовала себя уже настолько хорошо, что смогла встать и приготовить сыну еду. Дни текли мучительно долго, и ее невыносимо тревожила судьба Славы. Когда ей становилось совсем тяжело, она зажимала зубами уголок подушки и беззвучно рыдала. На шестнадцатый день, когда отчаяние ее уже перехлестывало через край, произошло то, о чем вспомнить потом она не могла при всем желании. Две недели назад она видела, как в ее квартире убивают сотрудников НКВД. Тогда все промелькнуло, как в страшном сне. Однако сейчас она помнила каждую секунду тогдашнего ужаса, каждое мгновение, и, попроси ее кто-нибудь описать произошедшее, она выполнила бы это безо всякого труда.
Но то, что произошло вечером этого, последнего, шестнадцатого дня, она не смогла бы реконструировать в памяти и пересказать, даже если бы ее подвергли пыткам. И виной тому был даже не шок, а тот невероятно короткий отрезок времени от стука в дверь до фразы вошедшего, обращенной к ней: «У вас ровно одна минута»…
Около восьми часов вечера в дверь раздался стук, и Херувим, бесшумно опустив ноги с дивана, вскинул руку к лицу. Посмотрев на часы и убедившись, что не обманулся, он пожал плечами на вопросительный взгляд Мямли и отправился, на ходу вынимая из-за пояса «ТТ», в коридор.
Для Червонца было слишком рано. Вчера, уходя поздним вечером из этой квартиры, он сказал Херувиму следующее: «Завтра в десять утра колите бабу с детенышем и приходите на Хромовское кладбище».
До десяти явно недоставало часов четырнадцати, прийти Червонец не обещался. Вчера он попросил пленницу взять в руки карандаш и написать мужу записку о том, что с ними все в порядке. «Поставьте сегодняшнее число, — велел он, наклонясь над столом, — шестнадцатое…»
Херувим точно знал, что сегодня не шестнадцатое, а четырнадцатое, но вмешиваться не стоило, поскольку Червонец был не из тех, кто не умеет пользоваться календарем.
Однако жизнь полна сюрпризов. Червонец мог прийти, а мог не прийти. Рабочий день Херувима, Мямли и Червонца не нормирован, и в течение его могут запросто случаться неожиданности всех мастей. В любом случае есть способ проверить, стоит ли открывать дверь. НКВД в дверь в таких случаях не звонит, дверь просто ломают.
Прильнув к косяку, Херувим услышал:
— Странно. Свет горит, а двери не открывают.
Никакого света нигде не горело. После шести вечера квартира погружалась в естественный мрак. И одно только это обстоятельство заставило Херувима поверить в то, что ошибки со случайным совпадением быть не может — пришел свой. Не Червонец, судя по голосу, но кто-то от него. Не исключено, что прозвучит команда резать бабу с ее отродьем сейчас, и от одного этого предчувствия по телу Херувима пробежала нервная дрожь. «Резать — это хорошо. Но пока Мямля соберет свои манатки, у меня будет не менее пяти минут. Крошка ты моя…»