Противостояние
Шрифт:
Мусорный Бак посмотрел на раскинувшийся вдалеке город. Вскинул лицо к бронзовому небу и солнцу, которое окутывало его печным жаром. Закричал. Этот дикий торжествующий вопль мало чем отличался от вопля Сюзан Штерн, который та издала, размозжив голову Кролика Роджера прикладом его же ружья.
Подволакивая ноги, он пустился в победный пляс на горячем, мерцающем асфальте автострады 15, а дующий из пустыни ветер тащил песок через проезжую часть, и на фоне яркого неба, как и миллионы лет назад, торчали зазубренные пики Паранагата и Полосатого хребта. На другой стороне автострады стояли практически занесенные песком «линкольн-континентал» и «ти-берд», их водители и пассажиры в кабинах с поднятыми стеклами превратились в мумии. Впереди лежал перевернутый пикап. Из песка торчали только колеса и пороги.
Мусорный
142
Хорнпайп – английский, валлийский и шотландский народный танец, появился ок. 1760 г.
Танцуя, он монотонно пел, повторяя снова и снова одни и те же слова, на мелодию, которая была популярна в то время, когда он находился в психиатрической лечебнице в Терре-Хоте. Песня называлась «По пути в ночной клуб», и исполняла ее негритянская группа «Тауэр оф пауэр». Но слова он придумал сам. Он пел:
– Си-а-бола, Си-а-бола, ба-бабах, ба-бабах, бах! Си-а-бола, Си-а-бола, ба-бабах, ба-бабах, бах!
За каждым последним «бах!» следовал прыжок. Однако в конце концов от жары перед глазами у него все поплыло, яркое небо посерело, словно спустились сумерки, и он упал на дорогу, наполовину потеряв сознание, его натруженное сердце безумно стучало по ребрам. Из последних сил, что-то лепеча и улыбаясь, он дополз до перевернутого пикапа и улегся на уменьшающемся островке тени, дрожа от жары и хватая ртом воздух.
– Сибола! – прохрипел он. – Бабах-бабах-бах!
Рукой, больше похожей на лапу, он сдернул с плеча фляжку, потряс. Фляжка почти опустела. Это не имело значения. Он мог выпить все, до последней капли, полежать в тени перевернутого пикапа, пока не сядет солнце, а потом пойти вниз по шоссе в Сиболу, сказочный город, Семь-в-одном. Вечером он будет пить из вечно бьющих фонтанов, выложенных золотом. Но только после того, как зайдет убийственное солнце. Бог – величайший поджигатель из всех. Давным-давно мальчик по имени Дональд Мервин Элберт сжег пенсионный чек старушки Семпл. Тот же мальчик сжег Методистскую церковь в Паутенвилле, и если в этом теле что-то и оставалось от Дональда Мервина Элберта, то остатки сгорели вместе с нефтяными резервуарами в Гэри, штат Индиана. Числом более девяноста, и все они вспыхнули, точно гирлянда шутих. Как раз к Четвертому июля. Красиво. Однако лицезреть этот большой пожар довелось только Мусорному Баку, с сильно обгоревшей левой рукой, с огнем в теле, который не мог потухнуть… во всяком случае, до тех пор, пока само тело не превратится в почерневшую головешку.
Но уже сегодня он будет пить воду Сиболы, вкусом неотличимую от вина.
Мусорный Бак поднял фляжку, и по горлу в желудок потекла вода, теплая, как моча. Выпив все, он отбросил фляжку в пустыню. Пот выступил у него на лбу, как роса. Он лежал, сотрясаясь от судорог, вызванных водой.
– Сибола! – пробормотал он. – Сибола! Я иду! Я иду! Я сделаю все, что ты захочешь! Я готов отдать за тебя жизнь! Бабах-бабах-бах!
Он чуть утолил жажду, и его начало клонить в сон. Он уже почти заснул, когда жуткая мысль заставила его содрогнуться, словно он получил удар стилетом: А если Сибола – мираж?
– Нет, – пробормотал он. – Нет, не-ет, нет.
Но простое отрицание не вышибло эту мысль из головы. Лезвие кололо и крутилось, держа сон на расстоянии вытянутой руки. Вдруг он выпил последнюю воду, празднуя появление миража? По-своему
Наконец, более не в силах выносить эту ужасную мысль, он с трудом поднялся на ноги и поплелся обратно на дорогу, борясь с головокружением и тошнотой, которые хотели уложить его на землю. С гребня холма озабоченно уставился на длинную плоскую долину внизу, кое-где поросшую юккой, и перекати-полем, и шалфеем. Воздух застрял у него в горле, а потом вышел со вздохом, словно лоскут материи, повисший на копье.
Он ее видел!
Сиболу, сказочную и древнюю, искомую многими, найденную Мусорным Баком.
Далеко внизу в пустыне, окруженная синими горами, сама синяя в призрачном мареве, с башнями и улицами, сверкающими под ярким солнцем пустыни. Там росли пальмы… он видел пальмы… и движение… и воду!
– Ох, Сибола… – промурлыкал он и поплелся обратно к тени, отбрасываемой пикапом. Город находился дальше, чем казалось с вершины холма, он это знал. Вечером, после того как факел Господний покинет небо, он пойдет дальше, как не ходил никогда. Доберется до Сиболы и прежде всего нырнет в фонтан, который первым попадется ему на пути. Потом найдет его, человека, призвавшего Мусорного Бака сюда. Человека, который указывал ему путь через равнины и горы, который наконец привел его в пустыню, и все за какой-то месяц, несмотря на страшно обожженную руку.
Он, который Сущий. Темный человек, крутой парень. Он ждал Мусорного Бака в Сиболе, и ему подчинялись армии ночи, ему подчинялись бледнолицые всадники смерти, которым предстояло идти с запада навстречу солнцу. Они пойдут, ревя и улыбаясь, воняя потом и порохом. Будут крики, но крики никогда не волновали Мусорного Бака, будут изнасилования и порабощение, и это волновало его еще меньше, будут убийства, что его совершенно не касалось…
…и будет Великий Пожар.
Вот это его очень даже касалось. В его снах темный человек приходил к нему и раскидывал руки, стоя где-то высоко-высоко, и показывал Мусорному Баку объятую огнем страну. Города взрывались, как бомбы. Ухоженные поля пылали. Реки в Чикаго, и Питсбурге, и Детройте, и Бирмингеме покрывал слой горящей нефти. И темный человек в этих снах говорил ему две короткие фразы, которые и заставляли его идти: «Я поставлю тебя над моей артиллерией. Ты – тот, кто мне нужен».
Он перекатился на бок, щеки и веки натирал и раздражал песок, принесенный ветром. Он терял надежду – да, с того мгновения, когда переднее колесо отвалилось от его велосипеда, он терял надежду. Бог – Бог шерифов-отцеубийц, Бог карли ейтсов – был все-таки сильнее темного человека. Но Мусорный Бак продолжал верить и шел к цели. И наконец, когда, казалось, он сгорит в этой пустыне, даже не добравшись до Сиболы, где его ждал темный человек, он увидел ее далеко внизу, дремлющую под солнцем.
– Сибола! – прошептал Мусорный Бак и заснул.
Первый сон он увидел в Гэри, больше месяца назад, после того как обжег руку. Он уснул тем вечером в полной уверенности, что умрет. Никто не мог выжить после такого ожога. В его голове бились слова: Живи факелом, умри факелом, живи им, умри им.
Ноги отказали в небольшом городском парке, и он упал. Левая рука откинулась в сторону, словно и не принадлежала ему, рукав еще дымился. Дикая, невероятная боль убивала его. Он и представить себе не мог, что боль может быть такой сильной. Он радостно перебегал от одной группы нефтяных резервуаров к другой, устанавливая самодельные зажигалки-таймеры, состоявшие из стальной трубки и легковоспламеняющейся парафиновой смеси, отделенной стальной перегородкой от лужицы кислоты. Ставил эти устройства в дренажные трубы на крышах резервуаров. Идея состояла в следующем: кислота прожигает перегородку, парафин загорается, резервуар взрывается. Но еще до первого взрыва он планировал перебраться в западную часть Гэри, где многочисленные транспортные развязки выводили на шоссе, уходящие к Чикаго и Милуоки. Хотел наблюдать это зрелище со стороны, насладиться видом города, пожираемого огненным штормом.