Путь в революцию. Воспоминания старой большевички
Шрифт:
Иду в багажное отделение и, всматриваясь в грузы и вещи, сложенные в штабели, узнаю знакомый мне чемодан. Начинаю обдумывать, как получить его. Убедившись в том, что за мной нет никакой слежки, подхожу к окошку, уплачиваю требуемую сумму за хранение и иду получать свой груз. Служащий, равнодушно взглянув на квитанцию, выдал мне заветный чемодан. Наконец-то!
Теперь предстояла другая задача — открыть его: ведь ключа-то у меня не было. Я пошла в дамскую комнату, потеребила замок — и он вдруг легко открылся. Это меня обрадовало, но последующее испугало: чемодан оказался абсолютно
Положение остановилось критическим. На границе жандармы несомненно обратят внимание на несоответствие веса чемодана его пустоте. Все провалится… Денег у меня было мало, и я не могла купить достаточного количества вещей, чтобы заполнить пустоту.
С чемоданом в руках медленно шла я вдоль привокзальной улицы, обдумывая что предпринять. Вдруг взгляд мой упал на вывеску «Булочная» и задержался на ней. В голову мне пришла мысль купить полный чемодан выборгских кренделей— местного деликатеса. Тут же я зашла в магазин и привела свой замысел в исполнение. Теперь чемодан был заполнен, но вес его по-прежнему не соответствовал весу содержимого. Я вновь пересчитала деньги — и оказалось, что у меня еще хватит их, чтобы приобрести большую куклу.
Пошла в магазин и выбрала там большую, тяжелую куклу. Когда я все эти покупки уложила, все стало как будто более, или менее правдоподобным. Я почувствовала себя спокойнее.
Поезд подошел к границе, начался осмотр багажа. Таможенный чиновник, в сопровождении жандармов, подходил к каждому пассажиру, брал его багаж и тщательно осматривал в нем каждую вещицу.
И тут мне стало не по себе. А вдруг и мой чемодан возьмут вот так же и по его увесистости догадаются, что тут что-то неладно… Но раздумывать было некогда: чиновник и жандармы уже приблизились ко мне. Тогда я решила перехитрить их — быстро раскрыла перед ними чемодан и, любезно улыбнувшись, предложила жандармам:
— Выборгские крендели… Не хотите ли попробовать?.. — И тут же начала есть их сама.
Жандарм, не ожидавший от меня подобной прыти, несколько секунд смотрел на крендели, поворошил их пальцами, заметил куклу и, махнув рукой, пошел к другим пассажирам. У меня отлегло от сердца. Я не спеша закрыла чемодан и устало опустилась на скамью. Ноги у меня дрожали. Все еще не верилось, что я спасла драгоценную «Искру»…
В Петербурге поезда на Псков надо было ожидать несколько часов. Это время я решила пробыть у своих старых знакомых, чтобы не торчать на глазах у жандармов.
Однако, узнав, чем вызван мой визит, «друзья» (из числа «легальных марксистов») наотрез отказали мне в приюте. Впрочем, я особенно этому и не удивилась. Я уже знала, что у большинства людей этой категории революционность была только мнимой.
В Псков я возвратилась рано утром. На вокзале меня встречал брат мужа. Он захватил детскую коляску, в которую мы и положили чемодан. Дома нас с нетерпением ожидал Пантелеймон Николаевич. Приняв из рук брата чемодан, он сказал взволнованно:
— Ну, наконец-то! А я уж не знал — встретимся
Когда чемодан был открыт, мы извлекли оттуда крендели и куклу, известным нам способом вскрыли двойные стенки и оттуда высыпались листы «Искры».
Месяц спустя пришло письмо от Ульяновых. Надежда Константиновна писала: «Владимир Ильич сказал одно только слово: „отлично“».
В ЛОЗАННЕ
Моей давнишней мечтой было продолжить свое образование. Но в России того времени женщине, а тем более жене человека «неблагонадежного», учиться было невозможно.
Не раз говорили мы с Пантелеймоном Николаевичем о том, что единственным выходом из положения является моя поездка в. Швейцарию, где я могла бы поступить в Лозаннский университет.
Однажды он пришел домой очень взволнованный и сказал:
— Ну, вот и сбылась твоя мечта… Ты можешь ехать в Лозанну.
Оказалось, что его хлопоты о предоставлении мне заграничного паспорта увенчались успехом, и я могла отправляться. Собралась я, как всегда, быстро. В канун моего отъезда Лепешинский давал мне последние советы и наказы и говорил:
— Занимаясь естественными науками, помни и о политической работе.
Начав заниматься в Лозаннском университете, я со всем пылом жаждущего света человека отдалась изучению естественных наук. С каждым днем открывалось мне все больше интересного и нового. Заниматься приходилось много и усидчиво, а жизнь была более чем трудной.
Пантелеймон Николаевич присылал нам — мне и Оле — пятьдесят рублей в месяц, больше не мог. Этих денег еле-еле хватало на оплату квартиры и питание дочери; сама же я жила впроголодь, хотя и писала мужу довольно беспечные письма: не хотела его тревожить.
Вместе со мной в университете училось много других русских студентов, по тем или иным причинам не имевших возможности получить образование в России. Приглядевшись к ним и памятуя о том, что за наукой не должна забывать о партийной работе, я стала создавать из них социал-демократическую группу.
Мы начали собираться, читать марксистскую литературу, обсуждать ее. Первое время занятия вела я сама, но вскоре почувствовала, что пороху мне не хватает. Тогда я обратилась к Плеханову, который жил тогда в Женеве. Самым бесцеремонным образом тормошила я его, приглашая приехать в Лозанну и прочесть нашей группе тот или иной реферат.
Плеханов относился к моим просьбам отзывчиво и всегда приезжал. Только обусловливал свой приезд одним: мы должны были доставить его в Лозанну и проводить обратно.
Однако частенько после нашего собрания он заходил ко мне выпить стакан кофе. В комнату мою набивались другие студенты; и тема, поднятая на занятии, продолжала обсуждаться, так сказать, в домашних условиях.
В Лозанне я пробыла в общем-то недолго. Напряженные занятия, постоянное недоедание и лишения давали себя знать. Сил становилось все меньше… Летом 1902 года в Лозанну спешно приехал Лепешинский. Он застал меня в тяжелом состоянии. Туберкулез, когда-то начавшийся в Петербурге, а затем залеченный, дал себя знать с новой силой. Занятия в университете пришлось оставить. Мы уехали обратно в Псков.