Сборник 'Наше отечество' - Опыт политической истории (Часть 2)
Шрифт:
Самое примечательное в этих предложениях даже не примитивизм поисков "простых" решений, а то, что они отражали отнюдь не частное мнение. Вспомним Хрущева: "Дальше развитие легкового автомобильного транспорта будет идти у нас в следующем направлении: мы будем увеличивать производство легковых автомобилей, создавая при этом широкую сеть прокатных гаражей... Частнособственническое капиталистическое направление использования легковых автомашин для нас не подходит. Мы будем вносить в обслуживание населения социалистический метод". Аналогичные оценки высказывались и по отношению к дачному строительству: "Строительство индивидуальных дач и индивидуальное садоводство... нецелесообразны с точки зрения организации летнего отдыха широких масс, воспитания коллективизма".
За подобным совпадением взглядов на перспективу достаточно быстрого движения к обществу "равных возможностей", которое
низмом, угадывается особое мироощущение эпохи, особый строй духовной жизни тех лет. Шестидесятые воскресили дух революционного романтизма первых послереволюционных лет с их верой в коммунистический идеал и созидательную силу самой идеи построения социализма. Это не оправдывает, но дает возможность понять. И не только политических лидеров, но и общество в целом: ведь если кто и протестовал тогда относительно программных установок на форсированное строительство коммунизма, то протест этот в большинстве случаев касался конкретных сроков строительства, но отнюдь не идеи в целом. Не будем ссылаться на ученых, взявшихся доказывать, что намеченные темпы вполне реальны и достижимы: эта работа началась уже вдогонку принятым решениям. Гораздо важнее прислушаться к мнению тех, кто действительно торопил время, кто всю жизнь прожил во имя будущего, не всегда ощущая настоящее как вполне достаточное. Люди, вынесшие на своих плечах тяжесть трех революций и трех войн, бешеные темпы созидания и разрушительные силы беззакония -- они вправе были требовать от программы партии "что-то осязаемое для себя". Не следует забывать при этом, что к тому поколению принадлежал и сам Хрущев.
Что же конкретно имел в виду Хрущев, когда обещал, что коммунизм будет построен при жизни одного поколения советских людей? "Дело ведь не только в слове "коммунизм",-- разъяснял он свою позицию.-- Мы стремимся к лучшей жизни, к самой прекрасной жизни на земле, чтобы человек жил без нужды, чтобы он всегда имел работу, которая ему по душе, чтобы человек не думал с тревогой о завтрашнем дне... чтобы он жил красиво и благородно, а не просто существовал, прозябал". Если действительно не принимать в расчет слово "коммунизм", то эта была та программа, у которой вряд ли нашлись бы оппоненты. Однако в данном случае "слово" не осталось безразличным, определенная им цель не только увлекала, но и давила, заставляя решать многие проблемы не с точки зрения целесообразности и своевременности, а "по-коммунистически"-- согласно представлениям о коммунизме того времени.
Представления о коммунизме в свою очередь обычно не могли перешагнуть уровень общих рассуждений о равенстве и коллективизме. Были предложения создать на каком-нибудь заводе "маленькое опытное коммунистическое общество", всерьез обсуждались вопросы "коллекти
визации быта", борьбы с "дачным капитализмом" и создания различного рода "коммун".
Эти идеи, которые, казалось бы, могли зародиться только в умах героев Андрея Платонова и затвердеть в постулатах "военного коммунизма", вряд ли все-таки следует относить к случайным отголоскам прошлого. Связь времен здесь теснее и очевиднее: с помощью "генетического кода" двадцатых, передававшего из поколения в поколение оптимизм первых лет революции, веру в близость и достижимость больших целей, происходило наследование и особого образа действий для претворения намеченных целей в жизнь. Этот образ действий всегда выражался в доминирующей тенденции не столько построить, сколько установить (а еще лучше -- ввести декретом) "самое справедливое" общество, ориентируясь преимущественно на его "опознавательные знаки", начертанные на лозунге "вместе и наравне". Спустя годы тенденция тяготения к декретированному способу решения задач социалистического строительства не только не была преодолена, но и представляла собой одно из организующих начал политической жизни страны на протяжении долгих лет, отступая лишь в те относительно непродолжительные промежутки времени, когда под давлением обстоятельств верх брали реализм целей и реализм возможностей. И в 60-е годы названная тенденция заставляла считаться с собой как с одним из факторов, влияющих на выработку политических решений.
Споры вокруг вопроса об основах организации коммунистического общества и способах его построения, разноголосица суждений и откровенная путаница в мыслях в общем говорили о том, что эти коренные проблемы программного документа партии остались неотработанными. Главное же -- они оказались плохо вписанными в контекст реальной политики. Пространство между конечной целью и стартовой отметкой оставалось незаполненным, единственный путь решения поставленных задач по-прежнему виделся в приращении
Нельзя при этом не отметить, что в Программе партии и в решениях XXII съезда (1961 год), которые заложили основу своего рода концепции дальнейшего развития советского общества, предлагался и ряд вполне конструктивных идей, направленных на решение важных, прежде всего политических проблем. Часть этих идей непосредственно отражала потребность в гарантиях, подтверждающих линию XX съезда партии. К ним можно отнести
возвращение к проблеме преодоления наследия культа личности, проработку вопроса о ротации кадров, идею общенародного государства. Было принято решение о выработке проекта новой Конституции, а в апреле 1962 г. образована комиссия по подготовке этого документа.
Как свидетельствуют участники подготовки главных документов XXII съезда партии, наиболее радикальные идеи удавалось отстоять только при поддержке Хрущева, который в тот момент был настроен весьма решительно. Думается, что эта решительность в известной степени спровоцировала будущий конфликт Хрущева со своим ближайшим окружением.
Пришедший к власти как аппаратный лидер, Хрущев -- чем дальше, тем больше -- стал нарушать правила игры, становился все менее подконтрольным аппарату. И даже пытался усилить свою независимую позицию. Свидетельство тому -- ноябрьский (1962 г.) пленум ЦК, на котором по инициативе Хрущева было принято решение о разделении партийных органов на промышленные и сельскохозяйственные. Совершенно непонятный и трудно вписывающийся в концепцию "совершенствование управления", этот шаг был серьезным ударом по всевластию аппарата, который еще не вполне оправился от хрущевской реорганизации 1957 года. Недовольство кадровой политикой Хрущева достигло своего предела. Вопрос о смещении Первого стал вместе с тем лишь делом времени.
Бытует мнение, что история пребывания у власти Хрущева делится на "положительные" и "отрицательные" моменты,-- вся в свете черно-белых оттенков по аналогии с замыслом известного памятника Э. Неизвестного. Подобный подход, хотя и обладает несомненной иллюстративной выразительностью, тем не менее несколько упрощает наши представления о том времени, его особенностях, успехах и провалах. Позиция и поведение Хрущева порой трудно поддаются логическому объяснению. "Не понятны" его быстрый взлет и столь же стремительное падение, его способность совмещать, казалось бы, несовместимое и находить при этом удивительную цельность. Хрущев не понятен, взятый "сам по себе": он существует только в контексте своего времени. У каждого времени свои задачи. И свои лидеры. То, что в действиях политика воплощала риск и смелость, в изменившихся условиях может легко переродиться в волюнтаризм и склонность к авантюрам. Не в этой ли метаморфозе ключ к разгадке "перерождения" Хрущева, разделивший период его пребывания у власти "до и после"
XXII съезда? Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо несколько отвлечься от личности Первого секретаря и существенно расширить поле исторического анализа.
Надо отметить, что Хрущев разделил судьбу многих лидеров: как политический деятель он был гораздо более популярен на международном уровне, чем у нас в стране. И опять-таки это было связано с качеством внешней политики, проводимой в тот период. Ее определял поворот от конфронтации к разрядке, от взаимных претензий к взаимопониманию и налаживанию диалога. Мощным ускорителем развития этого процесса стали события октября 1962 года, многое перевернувшие в сознании народов и их вождей. За всю послевоенную историю никогда мир не был так близок к пропасти войны, как в тревожные дни Карибского кризиса. Сейчас можно оспаривать, что же все-таки сыграло решающую роль в предотвращении катастрофы -- позиция Дж. Кеннеди или своевременное прозрение Хрущева, так или иначе, победу одержал политический реализм, поставивший общечеловеческий интерес выше интересов классовых.
Даже после XX съезда, решения которого ориентировали внешнеполитический курс на мирное сосуществование, в практической политике случались факты нарушения провозглашенных принципов. Идея мировой революции, отнесенная в разряд исторических реликвий даже пропагандой, где-то подсознательно продолжала жить, подкрепленная надеждой на очередной кризис капитализма. Эти представления были серьезным препятствием на пути к новому миропониманию, суть которого составляет концепция "общего дома". Даже, когда шла речь о мирном сосуществовании, то имелось в виду сосуществование двух противоположных (по сути -- враждебных) систем. Разницу между антагонизмом и противоречием советские руководители увидели гораздо позднее, хотя шаг к перестройке политического мышления был сделан именно тогда -- в 50-е и 60-е годы.