Семья Эглетьер
Шрифт:
— Пора домой! — сказала Франсуаза.
Мадлен вытерлась, надела платье. Каждый раз повторялось одно и то же: едва Франсуазе представлялся случай увидеть новые лица, уйти от самой себя, отвлечься, она обращалась в бегство. Когда они сели в малолитражку, Мадлен предложила проехаться в Онфлер по Грасской дороге. Сиденья в машине были горячими от солнца. Сидя рядом с теткой, Франсуаза машинально теребила пальцами обрывок веревки. Видела ли она хоть что-нибудь вокруг себя? Мадлен вела машину медленно. Соленые после моря руки неприятно липли к рулю. Она не знала, о чем говорить. Между Мадлен и племянницей все чаще воцарялось молчание, тяжелое оттого, что ни одна не могла быть откровенной. Мадлен опустила окно, струйка
Добравшись до эспланады, Мадлен с материнской заботливостью выбрала место для машины в тени могучих раскидистых деревьев у часовни Нотр-Дам-де-Грас. Они с Франсуазой дошли до высокого и крутого обрыва и, едва преодолевая головокружение, посмотрели вниз — там, в туманной дали, смутно вырисовывалось устье Сены. Пока они оглядывали приветливые и тщательно возделанные просторы, подъехал автобус с туристами. Эспланаду, холм с распятием, площадку у обрыва сразу заполнили шумные люди, которые хотели прежде всего размяться и очень мало думали о красоте открывающегося отсюда вида. Франсуаза заторопилась к машине, но Мадлен решила затащить ее в часовню.
— Внутри она прелестна!
— Знаю. Мы с тобой уже были там.
— И ты не хочень еще раз посмотреть?
— Нет.
Это «нет» прозвучало так резко, что Мадлен взглянула на Франсуазу с удивлением. Лицо девушки выражало раздражение и страх. С тех пор как Франсуаза укрылась в Туке, она ни разу не посетила церковь. Воспоминание ли о самоубийстве мешало ей приблизиться к Богу, или отдаление от Бога толкнуло ее на этот шаг? Кто возьмется распутать клубок в душе верующего человека, впавшего в отчаяние? Колеблясь между смирением и бунтом, между дерзостью и боязнью, знает ли тот, чья вера в Бога пошатнулась, когда в нем зарождается безумное желание покончить счеты с жизнью? Мадлен взяла Франсуазу под руку и сказала бодрым голосом:
— Ты права! Раз привезли этих туристов, туда лучше не ходить.
Ничего нельзя было поделать: контакт между ней и Франсуазой никак не налаживался. Чем сердечнее старалась держаться Мадлен, тем более бесплодными и неловкими выглядели все ее усилия. Вместо того чтобы вернуть племянницу к жизни, она своим вмешательством лишь усугубляла ее равнодушие и враждебность к окружающему миру. Сколько раз она была готова разозлиться на племянницу, однако тотчас вспоминала предупреждение врачей о том, что возможен новый кризис. И от всех ее упреков не оставалось и следа. Мадлен снова налегала на канат, не давая тяжелому грузу скользить вниз. Медленно и осторожно перебирая руками, она в конце концов вытащит Франсуазу из этой ямы. И кто еще станет этим заниматься?
— Ладно! — решительно продолжала она. — Если принесла их сюда нелегкая, мы проедемся до Онфлера, хорошо?
Они сели в машину. В Онфлере Мадлен купила журналы мод, надеясь, что Франсуаза захочет полистать их, и несколько романов в дешевом издании. Потом они зашли в кафе у Старого Дока, и там Мадлен позволила себе стакан сухого белого вина. Франсуаза выпила минеральной воды. Солнце стояло уже высоко, но небо быстро затягивалось тучами. Июльские грозы налетают внезапно. В один миг небо потемнело, словно кто-то выплеснул на облака фиолетовые чернила. Под тяжестью многих туч, обложивших горизонт, земля будто осела. Ветер закружил в танце бумажки, солому, пыль. Зал кафе осветила яркая молния. Грянул гром, и Мадлен почувствовала, как дрогнул воздух, прохладный, словно металл. Хлынул дождь.
Он все еще лил, когда Мадлен и Франсуаза сели в машину.
В Туке они поставили машину у церкви и бегом бросились к дому, держа над головой газеты. Наконец-то они у себя.
— Как хорошо дома! — воскликнула Мадлен.
В их отсутствие приходил почтальон, он сунул под дверь несколько рекламных брошюр и два письма для Франсуазы. Осторожно поглядывая на племянницу, Мадлен протянула ей письма. Девушка взяла оба конверта и тотчас возвратила один из них Мадлен:
— Пожалуйста, Маду, вскрой это письмо, прочти его и порви.
— Ты хочешь, чтобы я прочитала его вслух? — удивилась Мадлен.
— Нет. Почти про себя и потом уничтожь.
— Зачем?
Франсуаза не проронила больше ни слова, но взглядом ответила: «Чтобы ты поняла меня».
Мадлен надела очки, распечатала письмо и взглянула прежде всего на подпись: Александр Козлов. Мелкий, нервный почерк, торопливо исписанные страницы.
«Что случилось, Франсуаза? Вот уже несколько недель, как от тебя нет никаких вестей. Ты даже не явилась на экзамен. Это глупо! Я позвонил тебе. Твоя мачеха сказала, что ты была больна, а теперь поправляешься у своей тетки в Туке. Правда ли это?.. Мне почему-то кажется, что ты уехала, чтобы не видеть меня. Напрасно! Наши отношения могли быть очень приятными при условии, конечно, если ты согласишься понимать счастье так же, как я. Я ведь говорил тебе, что я живу реальностью, а не мечтами, живу сегодняшним днем. Вероятно, ты слишком многого ждала от нашей встречи. И тем не менее, уверяю тебя, между нами существует физическое и, может быть, даже духовное согласие, какое не часто встретишь. Если ты хочешь, чтобы у нас все стало по-прежнему, напиши мне, я буду по-настоящему счастлив. Если нет, не будем больше говорить об этом, что бы ты ни решила, между нами не должно остаться и тени недоразумения. Я очень дорожу твоей дружбой. Надеюсь увидеть тебя здоровой и бодрой в институте, когда начнутся занятия. Желаю хорошо провести каникулы. Занимайся понемногу русским языком, чтобы наверстать упущенное. Мне часто чудится твое лицо в полумраке…»
Мадлен сложила письмо. Ничто в нем не поразило ее. Трудно обвинить этого человека в нечестности. Виновата одна Франсуаза. Она слишком наивна и нетерпима, так стоит ли удивляться, что первое же столкновение с жизнью оказалось для нее роковым? Вероятно, она всегда будет жертвой собственной потребности кем-то восхищаться, кому-то беззаветно верить. Вряд ли можно излечиться от идеализма.
Минуту поколебавшись, Мадлен протянула письмо:
— Мне кажется, тебе следует прочитать его, Франсуаза. Оно полно самого теплого чувства…
Франсуаза схватила письмо и разорвала его. Глаза ее потемнели от гнева.
— Ты так ненавидишь его?
— Не спрашивай меня ни о чем, Маду, прошу тебя!
— Почему? Ты мне не доверяешь? С тех пор как ты здесь, ты молчишь, избегаешь меня, едва меня переносишь! Но что я могу одна, если ты не поможешь мне понять, что с тобой происходит? Мне нужно знать…
Франсуаза резко вскинула голову. На ее напряженном лице мелькнула растерянность, нижняя губа мелко дрожала.
— Что знать? — спросила она глухо. — Ты прочла его письмо и должна все понять…
— Что?
— Что со мной случилась беда!
— Ничего похожего в этом письме нет, — возразила Мадлен. — Правда, твои отношения с ним зашли далеко…
— Действительно далеко! Я сошлась с ним!
Франсуаза бросила эту фразу с вызовом, ожидая восклицаний Мадлен. Спокойствие тетки смутило ее; помолчав, она продолжала неуверенно:
— Самое страшное, Маду, что этот человек уничтожил во мне все — и душевный покой и веру в Бога… А взамен ничего не дал. Только наслаждение, о котором я теперь неотступно думаю…