Серебряные стрелы
Шрифт:
Да, неблагосклонна к нему судьба. Но чего не бывает в летной работе? Вон какие заслуженные пилоты и то не застрахованы от несчастных случаев.
— А что, «правака» подстраховать нельзя было?
— В том-то и дело, товарищ полковник, что можно… Держал бы руку на секторах газа, и все. Но «боковик» был, и я обе руки перенес на штурвал, помогал ему садить…
В тишине просторного кабинета лишь поскрипывал паркет под тяжелыми шагами начальника политотдела.
— Ну что ж, не будем делать трагедии из этого случая. Вина ваша в этой предпосылке есть, но не такая, чтобы делать окончательные
Егоров остановился у окна.
— Я вас, Александр Иванович, ценю не только как летчика, но и как умелого воспитателя подчиненных.
Конечно, недопустимо, чтобы все ваши заслуги были перечеркнуты одним случаем. Будем считать, что произошло недоразумение. Знайте, мнение о вас у меня не изменилось…
Потом Егоров поинтересовался делам и в эскадрилье и, когда Игнатьев уже собрался уходить, словно вспомнив, сказал:
— Да, там в вашу эскадрилью прибыл молодой коммунист, летчик Хрусталев. Характеризуют его как ершистого парня, так вы помогите ему быстрее встать в строй, освоиться в коллективе.
— Понял вас, товарищ полковник.
Игнатьев вышел с радостным предчувствием, что гроза пронеслась мимо.
Глава VI
Андрей ждал Тамару у себя дома.
На юг он не поехал. Для этого привел отцу очень убедительные доводы: не успел приехать в родные края и опять уезжай — раз; заветная мечта его еще со школьной скамьи — перечитать всех утопических социалистов, от Мюнцера и Томаса Мора до современных, — два; отпуск длинный, он, Андрей, еще надоест родителям — три.
Отец без энтузиазма, но согласился.
На вокзале Нина отвела Андрея в сторону и сказала так, чтобы никто не услышал:
— Если ты обидишь Тамару, я тебе никогда этого не прощу!
Тамара стояла в трех шагах от них, недоумевая, о чем могут шептаться брат с сестрой.
Вывих правой ступни давно прошел. Самым сложным для Тамары было, конечно, переступить порог своей квартиры. Но прежде всего они приехали тогда к Хрусталевым. Вымылись, привели себя в порядок и в полном блеске отправились к Ореховым. По пути Тамара из телефона-автомата предупредила своих, что возвращается в сопровождении эскорта и с легкими ранениями. Мать Тамары — светлолицая статная женщина лет сорока — отнеслась к травме дочери спокойно: до свадьбы заживет. Отец с виду чем-то напоминал сельского врача: в жилетке, очках, большого роста, с тихой, доброй улыбкой. Работал он настройщиком в музыкальной школе. А в доме, видно, порядок держала мать. С первой встречи установилась симпатия между ней и Андреем.
Поезд уходил, и Хрусталев с удовольствием помахал рукой на прощанье сестричке: при ней никак не удавалось остаться наедине с Тамарой.
— С ними простился, а с тобой встретился. — Андрей легонько взял ее за руки выше локтей, повернул к себе. — Верно ведь?
Она стояла перед ним, не пытаясь отстраниться. И все-таки удерживала его на расстоянии.
— Нет, мы встретились ровно десять дней назад, — сказала она спокойно. — Их нельзя вычеркивать.
Андрей чувствовал какой-то внутренний протест в Тамаре и не знал, чем его объяснить. Он
— Ты почему сейчас за тридевять земель от меня? — он попытался привлечь ее к себе.
Она передернула плечами:
— Ох уж эти уличные нежности!
Вот и объяснились. Хрусталев шел рядом нахмурившись.
Тамара взглянула на него.
— Чтобы ты знал, говорю тебе только раз: я никому не принадлежу, сама определяю, что хорошо, а что плохо, и не выношу любого, даже малейшего насилия над собой.
Андрей внимательно выслушал ее.
— Хорошо, эти принципы сотрудничества надо обязательно утвердить, скажем, в «Аэлите», — с улыбкой предложил он.
— Нет, поедем домой, — отказалась Тамара. — Уже поздно, десятый час!
Они остановились у выхода на привокзальную площадь. От игры оранжевых, зеленых, синих огней рекламы на здании вокзала ее лицо казалось то одухотворенным, то грустным, то обиженным. В черной кофточке и длинной, туго стягивающей тонкую талию юбке она была удивительно хороша.
— Домой? Так это еще лучше! Я согласен на такое нарушение суверенитета!
— Нет, ты можешь пойти в кафе, когда проводишь меня. Здесь недалеко.
Она заметила его усмешку и добавила без всякого вызова:
— Если ты думаешь, что я боюсь, то давай поедем к тебе.
Всю дорогу занимала Андрея только одна мысль: интересно, что из этого выйдет?
Однако никаких неожиданностей не произошло. Тамара надела передник и стала собирать грязную посуду, оставленную после отъезда на столе. Хрусталев блаженно сидел в кресле и с откровенным удовольствием любовался ею: видеть бы вот так ее рядом всю жизнь!
Было так хорошо, что ему даже не хотелось двигаться.
— Ну вот и порядок! — появилась улыбающаяся Тамара из кухни. — Можно, я немного поиграю? — И, не дожидаясь ответа, присела к пианино.
Нравилось ей звучание старенькой «Березки», вместе с Ниной не раз что-нибудь разучивала, но в тот вечер она его просто ошеломила. Осторожно тронула клавиши, какое-то время перебирала их, будто настраиваясь на заветную волну, вспомнила Грига — «Песню Сольвейг»… Потом запела. Голос у Тамары был чистый, звучал свободно, как дыхание.
Андрей сидел с неподвижным лицом, сведя брови в одну линию, как будто был недоволен, а сам думал о том, каким нелепым было предупреждение сестры: что бы с ним ни произошло, он никогда не принесет несчастья этой девочке у фортепьяно.
Он проводил Тамару домой, а на следующее утро она уехала из города на неделю к своим родственникам. Обещала, когда вернется от них, прийти к нему сама. Потом они вместе посмотрят фильм о декабристах. О декабристах именно вместе!
…Андрей начал ждать Тамару с утра, а ее все не было, хотя солнце стало светить уже с другой стороны дома. Не один раз выходил он на балкон, высматривал ее среди далеких прохожих и возвращался ни с чем. Наконец он отложил в сторону книжку, из пухлой стопки нот выбрал «Орленка» и стал с горем пополам наигрывать его. Нотную грамоту он подзабыл, каждую фразу проигрывал по нескольку раз, однако время заметно пошло быстрей.