Серия продолжается
Шрифт:
– Ну, и как тебя зовут, ханурик? – презрительно и разочарованно спросила Елена доставленного бедолагу.
– Метастигей, – тихо промолвил тот.
– Метастигей… То есть, ты перебрался к нам с той стороны Стикса 2 ? Пришелец из подземного мира? – насмешливо допытывалась Елена.
– Моё имя допускает и такое толкование, женщина.
– Как ты меня назвал? – насторожилась Елена. – Отвечай, Потусторонний!
2
мифическая
– Женщиной. А разве я ошибся? – отвечал бродяга оживившимся голосом. – Сейчас проверим.
Он подошел к царице и, оттянув апоптигму (верхний край столы в области декольте), заглянул ей за пазуху.
– Да, несомненно, это женские груди… На новообразование и опухоль не похоже… – вслух рассуждал наглец. – Они, эти груди, много повидали на своём веку, и много занятного им есть что рассказать… Но не сейчас! Сейчас они при исполнении!
Воцарилось всеобщее оторопение, и Елена почувствовала, что именно от её действий в этот миг зависит исход событий.
– А знаешь ли ты, хамло, что стоит мне пошевелить пальцем – и на этом твоя жалкая биография закончится?! – тихим и зловещим голосом спросила она.
– А знаешь ли ты, женщина, как иногда бывает трудно пошевелить пальцем? – незамедлительно отреагировал Метастигей.
После этого в зале снова воцарилась тишина. Люди, окна и стены озадаченно смотрели на Елену. Мухи замерли в полёте, да что там мухи – время остановилось, не понимая, надо ли течь дальше после такого…
А бродяга взял руку аугусты и принялся её рассматривать.
– И от какого, интересно знать, пальчика зависит моя жизнь?
Елена с удивлением ощущала сковывающую тяжесть во всём теле, а сознание оставалось ясным, мысль работала как обычно. Она призывно смотрела на охранников, но те словно окаменели. Метастигей проследил направление взора царицы, и подозвал дюжего гвардейца, растерянно стоявшего на другом конце взгляда.
– Так ты, мужик, чего, боишься эту старуху? И чем же она тебя так напугала? Тебя, здорового бугая?
Солдат молчал и лишь переводил виноватый взгляд с аугусты на бродягу и обратно.
– Ай, какой конфуз! – измывался Метастигей. – Все придуманные условности осыпались, а реальность напугала нас. Страшно без фиговых листочков-то? – сочувственно спросил он у Елены.
– Нет, не страшно! – отважно возразила царица звонким голосом. – Продолжай свой стриптиз – я не боюсь правды!
Елена с интересом анализировало своё состояние. Она чётко сознавала, где она находится и что происходит, только какая-то истома снизошла на неё сверху. На мыслительном уровне всё по-прежнему оставалось ясным, но уровень действия был затянут какой-то ленивой поволокой. «Ты по-прежнему хозяйка ситуации», слышалось ей, «сделаешь всё, как задумано. Только задержись на миг, дай произойти чему-то важному». В этом было что-то похожее на беззаботную расслабленность от выпитого вина.
А Метастигей всё набирал разгон.
– Я, как ты правильно заметила, нездешний, мне не известны ваши местные традиции, условные договорённости, заработанные в ходе игры репутации и всякие там престижи. Я вижу реальность, а о ваших иллюзиях могу только строить предположения. Вот это твоё красненькое платьице, наверно, означает много фантов, стоит много жетонов, заслуживает много игровых очков в ваших грёзах. Как человек мягкий и сердобольный я не хочу вас резко будить, окатывая ушатом ледяной правды. Поэтому, когда я назвал тебя женщиной, это было всего лишь лёгкое прикосновение к плечу, тихий призыв приоткрыть
Бродяга явно упивался собственным красноречием, и Елена не выдержала:
– Хорош трепаться! В чём твоя фундаментальная правда? Смысл будет, или только ворох упаковки?
– Смысл? Получай самый основной смысл: у меня есть, что воткнуть, у тебя – куда воткнуть, в этом истина и суть! Кстати, рифма – бесплатно, это подарок фирмы клиентам с затруднённым запоминанием элементарных вещей… Вот она, родимая! Это и есть вся правда жизни, а всё остальное – придуманная шелуха, макияж и косметика, завихрения сюжета! Я – драматург, моя специальность – пикантные приправы к этой незамысловатой правде жизни! Но настоящая приправа должна подчёркивать вкус основного блюда, а не перебивать его. Чтобы процесс втыкания не выглядел простым механическим действием, которым он, собственно, и является, чтобы он предварялся и сопровождался трепетным замиранием сердца, душевным восторгом, блеском влюблённых глаз и прочей романтичной хреновиной…
Эти его липкие слова обволакивали и волновали Елену, влекли в какую-то запретную даль. Они всколыхнули, устоявшийся было, осадок души и пьянили своей непривычной свежестью. И, чтобы окончательно не впасть в заворожённое состояние, Елена собрала остатки скепсиса, окинула Метастигея насмешливым и оценивающим взглядом, и вымолвила из последних здравых сил:
– Драматург, значит… Знатный трахарь (celeber fututor), говоришь… А ты знаешь, мы почти коллеги! Я тоже когда-то творчески занималась развратом, моё сценическое имя было Селена, а вот амплуа были самые различные. И один из моих любимых образов – Аранея, хищная и безжалостная паучиха, для которой самцы – расходной материал на одну ночь. И видишь, представляется случай проверить, насколько обоснованы твои потуги выглядеть половым гигантом. Только сценарий на этот раз буду писать я!..
– Позвольте меня увести, ваше сиятельное высочество. И накормить после длинной дороги, – попросил Метастигей с деланым почтением. – А то я ещё не придумал, чем всё это закончится.
Аугуста сделала знак конвою, и зал с облегчением опустел.
– Приведите его к концу дня, – распорядилась Елена. – К девятому часу! Только помойте как следует!
– Ты хочешь ему отдаться?! – с брезгливым испугом спросил судья Филастер.
– Да! – ответила Елена и победоносно посмотрела на Камилла, а потом перевела свой жгучий взор на судью. – А у тебя есть более непорочный способ выведать его тайны? По меньшей мере, я его осмотрю основательно, а если повезёт, заражусь могуществом венерическим путём. Нет, если хочешь, можешь ты ему отдаться, я уступаю.
В интерьере зала повисло тягостное молчание. Такое тягостное, что нарушить его смогла только хозяйка ситуации.
– Чего замолкли? – спросила Елена, а потом рассердилась: – Почему вы вообще считаете, что соитие унижает женщину?! Филастер, ты же поборник женского равноправия! Как можно быть такими патриархальными и отсталыми! «Отдаться» – слово-то какое… Я буду брать! Я буду доминировать! Я всегда доминирую!
Во время этого взрыва она почему-то испытующе смотрела на Камилла. Однако тот остался невозмутимым, как мильный столб на обочине Америнского тракта.