Штиллер
Шрифт:
1 А как поживает ваша кошка? (англ.)
2 Вторая мирная баптистская церковь (англ.).
3 Ведаю, господи, ведаю! (англ.)
Вопросы, сначала задававшиеся в буднично-спокойном тоне, повторялись с незначительными вариациями и, хотя голос не становился громче, с каждым разом звучали все внушительней и настойчивей. Где-то в толпе молодая женщина закричала: "I know, my Lord, I know!" Прихожане продолжали бормотать, некоторые безучастно смотрели в пространство, но женщина, вскрикнув еще пронзительнее, теперь выкрикивала уже целые фразы, стонала, - казалось, надо броситься ей на помощь. Человек в светлом воскресном костюме, неуклонно вопрошавший, был уже не человеком, а вместилищем человеческого голоса, изливавшегося на паству, его вопросы, становясь призывом, песней, наконец стали криком, громким и скорбным, пронзающим меня до мозга костей. Издали, подобно эху, отвечала ему бормочущая паства, кто склонив голову, кто закрыв лицо руками. Стонавшая женщина вскочила со скамьи - молоденькая негритянка в модной шляпке, в белых перчатках, которые она простирала к небу, потрясая красной сумочкой. "My Lord!
– пронзительно визжала она.
– My Lord! My Lord!" И вдруг - никто ей в том не препятствовал - рухнула на колени и завопила истошно, как, вероятно, вопят в застенке, - то был стон беспредельной
1 За углом (англ.).
Через три недели Джо исчез.
Я снова слышу стук каблучков, Флоренс здесь - пусть замужняя, - она даже окликнула меня, когда я стоял у окна, и я ринулся вниз по крутой лестнице, чудом не свернув себе шею, сломал столбик перил и мигом очутился у изгороди из бочек. Флоренс уже стояла по ту ее сторону.
– What about your cat? 1 - спрашивает она, держа эту тварь на руках.
– D'you know she's hurt, - говорит она мне.
– Awfully hurt! 2
1 Что случилось с вашей кошкой? (англ.)
2 Вы не видите, что она ранена, сильно ранена! (англ )
У кошки поранена морда.
– And you don't feel any pity for her? 1 - говорит она.
– You are cruel, you don't love her! 2 - И передает мне эту тварюгу.
– You should love her! 3
– Why should I? 4
– Of course, you should! 5
1 И вы совсем ее не жалеете? (англ.)
2 Вы жестокий человек, вы не любите ее! (англ.)
3 Любите ее! (англ.)
4 Почему я должен ее любить? (англ.)
5 Конечно же, должны! (англ.)
Вот и весь мой роман с мулаткой по имени Флоренс; еще и сейчас, услышав стук каблучков, я вспоминаю Флоренс. Но, увы, вспоминаю и кошку.
Юлика отложила поездку в Париж, она не хочет, чтобы пропадал наш день (мой, так сказать, очередной отпуск). По ее мнению, не использовать этот золотой октябрьский денек просто грешно.
И ни слова о своем браке со Штиллером!
Меня это почему-то тревожит.
Смирнов - советский агент, проездом побывавший в Швейцарии. Приметы его неизвестны. Тем не менее федеральная полиция полагает, что этот Смирнов, называемый "шеф", руководил подготовкой убийства весьма популярного экс-коммуниста, в то время проживавшего в Швейцарии. Его помощники и помощники помощников, как водится, фигурировали под кличками, один был "Мадьяр", другой - "Швейцарец", последний 18.1 1946 года якобы вел в Цюрихе переговоры со Смирновым и, возможно, передал ему секретную информацию. Вскоре после этой сомнительной даты цюрихская городская полиция обнаружила таинственное исчезновение Штиллера. С тех пор федеральная полиция, как видно, возлагает на Штиллера особые упования. Недаром же он воевал против Франко! И хотя антифашизм какое-то время считался исконно швейцарской добродетелью, теперь, там любого антифашиста готовы объявить советским агентом.
Но какое мне до всего этого дело!
P. S. Когда я говорю моему защитнику, что Швейцария не только маленькая страна, но в потоке мировых событий все время становится еще меньше, он окончательно теряет чувство юмора. Это очень затрудняет наши беседы. Он (конечно же) - противник будущего. Его пугают любые перемены. Он привержен к прошедшему,
– Величие страны, - говорит он, - измеряется не ее площадью и не количеством жителей, величие нашей страны - в величии ее духа.
Вообще-то он прав, но безапелляционно-самодовольные заявления о духовном величии Швейцарии заставляют меня возражать. Я становлюсь агрессивным, - а как иначе обойтись с человеком, всегда уверенным в своей правоте?
– спрашиваю, в чем же оно выражается, это духовное величие, и отступаю перед сонмом исторических личностей, которых он на меня напускает. Но я ведь спрашиваю его не об исторических примерах, а о духовном величии современных швейцарцев! В ответ на это мой защитник переходит на личности.
– Вы болезненно ненавидите Швейцарию!
– Ненавижу? Я?
– Вы стремитесь доказать мне, что вы не швейцарец, а стало быть, и не Штиллер, -говорит он, - но мне вы ровно ничего не докажете! Ваша ненависть вовсе не говорит о том, что вы не швейцарец, напротив!
– орет он в ответ на мой смех.
– Она-то и выдает вас!
Мой защитник заблуждается. Я ненавижу не Швейцарию, а ее лживость. Казалось бы, в конце концов это сводится к одному и тому же, но нет, здесь существует принципиальная разница. Возможно, что я, арестант, особенно чувствителен к вечным разговорам об их хваленой свободе! Но что, черт побери, они с этой мифической свободой делают? Чуть запахнет малейшим убытком, они осторожничают не хуже любого немца. И правда, кто может себе позволить, имея жену, детей и прочие положенные блага, иметь еще независимые суждения, и не в одних лишь второстепенных вопросах. Для этого необходимы деньги, много денег, чтобы не нуждаться в заказах, в клиентах, в благосклонности общества. Но те, у кого денег достаточно, чтобы иметь независимые суждения, в большинстве своем довольны господствующим порядком. А что это значит? Это значит, что и в Швейцарии надо всем господствуют деньги. Где же она, их прославленная свобода, видно, они заткнули ее за зеркало, как засохший лавровый венок? Где она в их повседневной жизни?
Мой защитник укоризненно качает головой.
– Если вы будете так говорить перед судом, - безнадежным тоном говорит он, - перед представителями прессы...
Вот оно самое.
– ...вы только навредите себе.
Вероятно, свободы, которую они будто бы имеют в Швейцарии, вообще быть не может - есть только оттенки несвободы, и я готов согласиться, что несвобода у них сравнительно мягкая. Меня они не расстреляют. Весьма признателен, но это еще не обязывает меня почитать и любить их постоянную лживость. Он называет ее по-иному, я знаю, но когда ложь марширует с флагом, претендуя на святость и неприкосновенность, - это и есть опаснейшая ее форма, и такую ложь он называет патриотизмом. Глупо, но, говоря об этом, я всякий раз волнуюсь. Со швейцарцами нельзя говорить о свободе, они попросту не выносят, если их свободу подвергают сомнению и считают не швейцарской монополией, а самостоятельной проблемой. Их страшит каждый прямой вопрос, они мыслят лишь до того места, где ответ уже лежит наготове, так сказать, у них в кармане, - и, конечно, ответ, идущий им на пользу. Дальше их мысль вообще не идет, дальше идут самооправдания. Они ни за что не усомнятся в себе. Разве же это не признак духовной несвободы? Они в состоянии представить себе, что когда-нибудь погибнет Франция или Великобритания - но на Швейцария! Бог - если он не заделается коммунистом - никогда этого не допустит, ибо Швейцария - олицетворенная невинность! Я не раз замечал, что мой защитник, оправдывая и возвеличивая Швейцарию, ссылается на преступления русских, но умалчивает о Гитлере. Ему - швейцарцу - льстит ужасающий факт, что где-то в других местах существуют концентрационные лагери. Что, собственно, он хочет этим доказать по отношению к своей стране?
Однажды я решаюсь заметить:
– Ваше счастье, господин доктор, что Гитлер, угрожая независимости Швейцарии, угрожал тем самым и ее бизнесу; только это спасло вас от собственного фашизма. Не станете же вы всерьез утверждать, что швейцарская буржуазия - единственная во всем мире - стала бы сопротивляться фашизму, если бы он не угрожал, а способствовал бизнесу. Но это испытание еще предстоит швейцарцам, и я лично жду его с большим любопытством.
Тут он хватает свой портфель.
– Как свободный швейцарец...
– говорит он, снова чувствуя себя оскорбленным.
– Почему вы смеетесь?
Свободен! Свободен! Свободен! Напрасно допытываюсь я у него: от чего свободен?
– и наконец: для чего? Мой защитник просто отвечает, что он свободен, что свободен был бы и я и не сидел бы на этой койке, не качал бы сейчас головой, если бы у меня хватило здравого смысла сознаться, что я их без вести пропавший швейцарец. Держась за дверную ручку, уже па пороге своей "свободы", он спрашивает меня с искренней озабоченностью:
– Почему вы качаете головой?
Надо уметь думать. Уметь так выразить мысль, чтобы они остались только при своей правде. Я ведь вижу, что даже гражданские свободы, которыми они кичатся так, будто это и есть настоящая человеческая свобода, - на деле более чем сомнительны, и берусь доказать, что их государство среди прочих государств так же несвободно, как несвободен меньший среди больших, да, с этим ничего не поделаешь и только благодаря своей незначительности, своему пребыванию вне современного исторического процесса они могут иногда тешиться призрачной независимостью, а также благодаря своему купеческому здравомыслию, заставляющему во имя бизнеса учтиво обходиться с сильнейшими; тот, кто живет попечениями сильных мира сего и ценит это, всегда будет чувствовать себя свободным и независимым! Но что общего это имеет со свободой? Я вижу их лица - разве это лица свободных людей? А их походка, уже эта ненавистная походка выдает их - разве это походка свободных людей? Ими владеет страх, страх перед будущим, страх разориться, страх перед жизнью, страх, что придется умереть, не получив страховки, страх всеобщего конца, страх, что мир переменится, и панический страх перед духовным дерзанием нет, они не более свободны, чем я на своей тюремной койке, ибо я знаю, что шаг в свободу (от которого нас не удержат наши предки) - это грандиозный шаг, сделав его, мы покинем все, что доселе представлялось нам твердой почвой, и если у меня достанет силы сделать этот шаг - никто меня не удержит, ибо это шаг в надежду, все остальное не свобода, а пустая болтовня. И может быть, именно поэтому мой защитник прав: зачем говорить это представителям прессы? Зачем дразнить людей? Зачем обижать их? В конце концов - мое личное дело, буду ли я когда-нибудь свободен, свободен еще и от них; сугубо личное дело.