Смерть в конверте
Шрифт:
– Она тоже пропала?
– Увы. Со всем содержимым…
Помимо золотых украшений супруги и взрослой дочери из квартиры исчезли деньги, лежавшие в ящике приземистой тумбочки из ореха.
– Точно не знаю. Что-то около пяти тысяч, – уклончиво сообщила Марта Павловна.
Иван переглянулся с Егоровым. Тот незаметно кивнул, также заподозрив даму во лжи. Она явно занизила цифру, хотя и пять тысяч были очень солидной суммой.
Оставшись наедине с товарищами, Егоров негромко проворчал:
– Правша хранит деньги в левом внутреннем кармане пиджака, левша – в правом.
Обыск заканчивался. Версия Бойко с каждой минутой выглядела все более очевидной: налет на квартиру Неклюдова преступники совершили ради наживы. Но мнение сыщиков переменилось, когда собравший все имевшиеся в квартире ключи Егоров снова обратился к вдове:
– Марта Павловна, не могли бы вы взглянуть на эти связки, все ли ключи на месте?
Сидевшая на диване женщина отвлеклась от грустных воспоминаний, вздохнула, собралась с мыслями и несколько раз внимательно осмотрела три связки ключей.
– Это запасной комплект дачных ключей. Он в полном порядке, – отложила она в сторону первую связку. – Это ключи от старых замков – не знаю, зачем Никита Захарович их хранил.
– Поясните, пожалуйста, от каких именно старых замков? – попросил Василий.
– От старой квартиры, в которой мы жили до переезда сюда. Два ключа от входной двери, ключ от сарая и от подвала…
– Ясно. А последняя связка?
На глазах Марты Павловны снова выступили слезы.
– Это рабочий комплект ключей мужа, – прошептала она. – Но сейчас в связке только ключи от квартиры и от подвала. Не хватает трех или четырех ключей.
– Случайно не от рабочего кабинета?
– Да, от него. И еще от рабочих сейфов…
Глава шестая
Москва, 2-й Астрадамский тупик
1940 год – сентябрь 1945 года
С малых лет сестры Екатерина и Дарья держались вместе. Мама Акулина была мягкой, покладистой, доброй женщиной, дочерей воспитывала правильно: в строгости, но в любви и заботе. Любимицы не было: и к Кате, и к Даше, несмотря на пропасть в развитии, она относилась с одинаковой теплотой. Обновки покупались редко, но обязательно обеим.
Обстирывая соседей и ближайшую больничку, мама подкапливала деньги и раз в год на день рождения близняшек устраивала праздник: накрывала хороший стол с пирогом и обязательной вазочкой любимого сливового варенья, дарила девочкам подарки.
С нетерпением ждал торжества и папаша. Но не для того, чтобы порадовать дочерей подарком, а чтобы получить от супруги праздничную порцию вина.
Дарья настолько отставала в развитии от сверстников, что постепенно за ней закрепилось прозвище Дурочка. Хуже всего было то, что на почве нервных расстройств или потрясений у Дарьи случались истерические приступы. В такие неприятные моменты она могла долго плакать, биться в истерике, кричать. Могла разбить посуду или наброситься на отца, потому как тот в основном и являлся главной причиной ее расстройств и потрясений.
Дурочкой
Мама всегда была в заботах, чем-то занята и не принимала участия в стычках. «Не обращайте внимания, девочки. В жизни завсегда худого больше, чем хорошего, – отвечала она на справедливое возмущение дочерей. – Главное – ладить между собой и держаться вместе. А злых людей сторонитесь. Ищите добрых…»
Когда выпадал свободный день, мама спешила с Дарьей к докторам. В каких только больницах они не побывали, к каким только специалистам не обращались! Совещаясь между собой, врачи упоминали «болезнь Брике» или «гиперкинетический синдром». Они давали заумные советы, иногда намекали на некую возможность. Однако денег на ту «возможность», равно как и на серьезное лечение, в бедной семье не было.
Когда мамы не стало, Екатерина с Дарьей вдруг почувствовали себя сиротами, ведь папаша уже тогда пристрастился к алкоголю и воспитанием дочерей не занимался. Ежедневно с самого утра он был одержим единственной целью – где бы разжиться стаканчиком вина или кружкой пива на опохмелку. В течение дня цель не менялась, и к вечеру Семен превращался в животное.
В редкие трезвые дни он стонал, лежа на продавленном диване, потому что прихватывало сердце или не давала покоя увеличенная печень. Стоило же боли отпустить, как он обувал свои обрезанные валенки, в которых ходил круглый год, и шаркал в них к ближайшему магазину…
Мама при жизни кое-как удерживала мужа от беспробудного пьянства. Без нее он «отпустил вожжи» и пил ежедневно.
Сразу после похорон Акулины в гости пожаловала ее сестра Евдокия с мужем, уважаемым мастером железнодорожного депо. Они попросили Семена продать им старый, но добротный дом, давали хорошую цену. При этом родню за порог не выставляли – предлагали жить совместно. Но Семен отчего-то взбеленился: нет, и все тут! Видно, посчитал, что придет конец его свободе, не дадут ему правильные родственнички жить в свое удовольствие.
Сделка не состоялась, папаша продолжал пить и куролесить. После его пьяных выходок буйные припадки у Даши участились. Летом 1936 года за успехи в учебе и активную работу в пионерской дружине Екатерину наградили путевкой в пионерский лагерь «Артек». Боясь оставить сестру наедине с дурным отцом, Катя отказалась ехать в Крым, но школьный директор мягко объяснил, что это поставит крест на ее будущем. И четырнадцатилетняя девочка впервые села в поезд и выехала за пределы Москвы.
А Семена несло по колдобинам неровной жизни. После отъезда дочери он ушел в очередной запой, а на четвертый или пятый день у Дарьи случился сильный припадок: она в слезах выскочила из дома, упала с высокого крыльца и раздробила кость чуть выше правой лодыжки. В больницу попала только на четвертые сутки – в итоге лишилась стопы. Вернувшись домой на костылях, она долгое время страшно стеснялась появляться на людях. Потом привыкла.