Сохраняющая машина. Авторский сборник
Шрифт:
Еще с самого утра Джеки спросил:
— Бабушка, а ты куда?
Хотя, конечно же, прекрасно знал куда. Как и всегда, она отправлялась на своем грузовике в свою Субботнюю Поездку. Но Джеки нравилось спрашивать, ему нравилась неизменность получаемого ответа. Ему нравилось, что ответ всегда один и тот же.
На другой вопрос он получал другой неизменный ответ, но тут неизменность нравилась ему уже меньше. Вопрос был следующий:
— А можно мне с тобой? Ответом всегда было нет.
Эдна Бертельсон деловито таскала коробки и ящики из подсобного помещения своей лавки к старому угловатому грузовичку. Пыль покрывала грузовик толстым слоем, металлические, выкрашенные
— Я же спросил тебя, — сказал Джеки с гордым чувством собственной правоты. — Я спросил, куда ты едешь.
Трудно согнув закостеневшее с годами тело, миссис Бертельсон поднимала последнюю охапку коробок. Погрузки было немного, почти все сделал подсобник Арни еще с вечера. Здоровенный, неуклюжий, с белыми, как лен, волосами парень по прозвищу Швед выполнял в лавке всю тяжелую работу.
Серое морщинистое лицо миссис Бертельсон сосредоточенно нахмурилось.
— Что? — переспросила она, стряхнув оцепенение. — Ты прекрасно знаешь, куда я еду.
— А можно и я с тобой?
Миссис Бертельсон направилась в лавку взглянуть на бумаги. Не переставая канючить, Джеки потащился следом.
— Ну пожалуйста. А то ты никогда меня не берешь. Ты никого никогда не берешь.
— И не возьму, — раздраженно отмахнулась миссис Бертельсон. — Это никого не касается. — Но ведь я очень хочу с тобой, — объяснил Джеки.
Маленькая, иссохшая от старости женщина повернула седую голову; все еще острые глаза смотрели пристально и с насмешкой.
— Не ты один. — По тонким, бескровным губам скользнуло что-то вроде улыбки. — Все хотят, но никто не может, — закончила она негромко.
Это Джеки не понравилось; он сунул руки в карманы и мрачно забился в угол двора, не желая иметь ничего общего с тем, что его отрицало, осуждая деятельность, в которой не мог принять участия. Миссис Бертельсон словно о нем забыла. Она натянула на свои тощие плечи вылинявший голубой свитер, нашла солнечные очки, опустила за собой гибкую стальную дверь и быстрым шагом направилась к грузовику.
Сперва предстояло разрешить непростую задачу: включить сцепление. Некоторое время миссис Бертельсон с недовольным видом дергала рычаг скоростей, нетерпеливо ожидая, когда же зубья попадут на место. В конце концов шестеренки с лязгом и скрежетом зацепились, грузовик немного подпрыгнул, миссис Бертельсон облегченно вздохнула, прибавила газ и отпустила ручной тормоз.
Как только машина взревела и припадочными рывками двинулась по дороге, Джеки выскользнул из тени дома и бросился вслед. Матери не видно, двор словно вымер — только дремлющая на крыльце овца да две все так же скребущие землю курицы. Исчез даже Арни-Швед, прохлаждается, наверное, гденибудь. Прекрасный случай. Лучшего случая выполнить свое давнее твердое решение еще не представлялось и неизвестно, когда представится.
Ухватившись за задний борт, Джеки взметнулся вверх и ничком упал на предназначенный
Он едет. Наконец-то, после стольких ожиданий, он сопровождает миссис Бертельсон. Он узнает, что же это такое — ее субботняя поездка, загадочная, еженедельно проводимая секретная операция, приносящая миссис Бертельсон — все так говорят — баснословные доходы. Никому не понятная поездка, в которой есть — без малейших сомнений — нечто потрясающее и удивительное, нечто стоящее всех его хлопот и волнений.
Он буквально молился, чтобы бабушка не остановилась по дороге, не начала проверять груз.
Теллман готовил себе «кофе» — аккуратно, с предельной заботливостью. Сперва он принес жестяную кружку прожаренной кукурузы и высыпал темнокоричневые зерна в стальную банку из-под бензина — общую кухонную миску всей колонии. Затем Добавил пригоршню цикория и немного сушеных отрубей. После многих усилий — перемазанные грязью руки дрожали и плохо слушались — он сумел наконец развести под покореженной металлической решеткой, среди остывшего пепла и углей огонь. Затем поставил на решетку кастрюльку с водой и начал искать ложку.
— Ты что это еще придумал? — прозвучал сзади ничего хорошего не предвещающий голос жены.
— Да так, — пробормотал Теллман; он суетливо подвинулся, заслоняя свою стряпню от Глэдис. — Так, ничего такого. — Несмотря на все старания этого немолодого уже, сухопарого и жилистого мужчины, в его голосе появились склочные, визгливые нотки. — Есть у меня, в конце концов, право приготовить себе что-нибудь? Такое же право, как у любого другого.
— Ты должен быть там, помогать остальным.
— А я и помогал. А потом у меня в позвоночнике что-то сдвинулось. — Одергивая на себе грязную тряпку, в которой трудно было узнать белую рубашку, он опасливо обогнул жену и направился к выходу из лачуги. — Какого черта, должен же человек хоть иногда отдохнуть.
— Отдохнешь, когда долетим. — Глэдис устало откинула назад густые темно-русые волосы. — Вот подумай, а если бы все вели себя, как ты?
— А кто проложил траекторию? — негодующе побагровел Теллман. — Кто выполнил все навигационные расчеты?
— Мы еще посмотрим, как там будут работать твои карты. — На потрескавшихся губах Глэдис появилась легкая ироничная улыбка. — Вот тогда и поговорим.
Разъяренный Теллман пробкой вылетел из лачуги под ослепительные лучи вечернего солнца.
Он ненавидел солнце, ненавидел это безжизненное сияние, заливавшее землю с пяти утра до девяти вечера. Большой Взрыв выжег из воздуха водяной пар весь без остатка, и теперь огненные плети солнечных лучей хлестали немилосердно, не щадя никого. Да и щадить-то, впрочем, было почти некого.
Направо сгрудились лачуги — или хибарки, халупы, как угодно, — из которых состоял лагерь. Беспорядочное нагромождение досок, жести, проволоки, просмоленной бумаги, бетонных блоков — разнообразного хлама, подобранного сорока милями западнее, на развалинах Сан-Франциско. В дверных проемах уныло полоскались байковые одеяла — защита от насекомых, огромными ордами атаковавших время от времени лагерь. Птицы — естественные враги насекомых — исчезли. Теллман не видел птиц уже два года и не надеялся увидеть в будущем. За пределами лагеря лежал черный пепел, обугленный лик мира, лик, утративший черты, утративший жизнь.