Солёный арбуз
Шрифт:
— Мы дружили четвертый год...
Букварь, холодея от волнения, все-таки заставил себя сказать:
— Он любил тебя? Только честно. — Да.
— Ты не обижайся. Для меня это очень важно... Мне казалось...
— Я знаю, что тебе казалось. Я понимаю...
Она снова заплакала, уткнулась лицом в колени. Букварь ходил около нее по мокрому песку, ругал себя за свои глупые, неуместные сейчас вопросы.
— Никто не знал Кешку, — подняла голову Даша, — никто... Да, он хвастал, врал иногда, чтобы казаться взрослым и современным,
— Ты не обижайся, я и не думал никогда...
— Что вы знали о Кешке! То, как он иногда играл перед публикой? Он же был... Понимаешь?.. Вот, прочти это. Он собирался послать в «Комсомолку»...
Она сунула Букварю смятый листок, вырванный из тетради, исписанный прыгающим Кешкиным почерком. Букварь осторожно разгладил листок, стоя, читал его, никак не мог сосредоточиться, никак не мог уловить смысла простых и знакомых ему слов.
— Сколько сейчас времени? — спросила Даша.
— Уже половина пятого.
Он сказал и вдруг испугался этого «уже» и того, что оно означало.
Он тихо присел на корточки и бросил маленький плоский камень в воду...
34
— Вот стаканы.
Стаканы стояли в тумбочке, тяжелые, граненые, зеленоватые, тщательно протертые кухонным полотенцем. Они съездили на Канзыбу, а теперь стояли в коричневой тумбочке в поселке Кошурниково. Стаканов было семь.
— Сколько их ставить? — спросил Спиркин. — Четыре или пять?
Виталий подумал:
— Три.
— Думаешь, Николай не придет? — спросил Букварь.
— Он уедет в Аскиз.
«Не уедет он сегодня! Не может он уехать сегодня!..»
— Поставь четыре, — сказал Букварь.
Водку разливал Виталий. Пальцы у него дрожали, водка нервно, рывками лилась в стаканы. Бутылочное горлышко глянуло в четвертый стакан и замерло, словно задумалось, словно не хотело иметь дело с этим четвертым стаканом. Потом водка забулькала.
— Вот и поминки, — сказал Спиркин.
— Мне не нравится это слово, — поморщился Виталий. — Ну ладно, за живых!
Закусывали кислым серым хлебом и выложенными на тарелку консервами тресковой печени. После второго стакана Виталий встал и начал ходить по комнате. Букварь чувствовал себя усталым, понимал, что быстро пьянеет, и мазал хлеб маслом.
— Итак, все кончено, — сказал Виталий, — присыпали землицей.
— Садись. — Спиркин постучал по столу. — Тут еще есть.
Погашенный окурок Виталий выкинул в окно, присел на стул, сидел прямой, напряженный, барабанил пальцами по столу, покрытому клеенкой.
— Никто его не знал, — заговорил Букварь, заговорил быстро, сбиваясь, окая, проглатывая окончания слов, — никто его не знал. Он наговаривал на себя... Он не был пошлым... Он любил одну Дашу. А мы не знали...
— Предположим, знали, —
— Предположим, знали... — И потом совсем тихо сказал Виталий: — Но разве от этого Кешке сейчас легче?
Букварь отмахнулся от слов Виталия, вытащил из кармана смятый тетрадочный листок, исписанный крупными прыгающими буквами, вытащил, как вытаскивают козырной туз.
— Этого тоже никто не знал... О чем Кешка думал. Он хотел послать в «Комсомолку»...
Спиркин читал тетрадочный лист насупившись, тер нос, шевелил губами, а Виталий, прямой и напряженный, все постукивал пальцами по столу. Букварь наблюдал за ними и волновался, словно сейчас ему должны были поставить отметку на этом листке. Перед его глазами бежали торопливые и небрежные Кешкины слова с ошибками и помарками, он заново переваривал сейчас все шестнадцать Кешкиных вопросов, и ему самому хотелось отвечать на них. Вопросы были разные, стояли под пунктами, как в плане школьного сочинения.
«Стоит ли делать девушкам маникюры и завивки?»
«Каким будет коммунистическое общество?» «Как пополнить свои знания до уровня средней школы?»
«Ехал я вчера с ребятами в кузове машины и снова пел блатные песни. Тянет меня петь их. Как спорить мне самому с собой, где козыри?»
«Как надо вести себя?»
«Как надо одеваться?»
И в конце, в самом низу листка, были строчки, которые Букварь запомнил наизусть:
«И как сделать так, чтобы жизнь была как песня, с ее грустью и радостью и ощущением всего радужного, нового?»
— Да-а-а, — протянул Спиркин.
— Понимаешь, какой он был?.. Он был лучше, чем мы думали.
— Чем ты думал, — сказал Виталий. — Только разве от этого ему сейчас легче?
— Это уже мистика, — заявил Спиркин.
— Ага, — согласился Виталий, — мистика...
— Обидно. Страшно обидно, — сказал Букварь. — Это же несправедливо! Прожил человек только двадцать три года, ничего не успел сделать, и вдруг...
— Ну а если бы успел? — Ресницы Виталия поднялись. — Ну а если бы прожил сорок, девяносто, сто пятьдесят лет? Если бы совершил множество великих подвигов и наплодил огромное количество потомков? Тогда было бы справедливо? Тогда ему сейчас было бы легче?
Пальцы Виталия перестали барабанить, замерли, как оркестранты в цирке, словно сейчас должен был исполняться рекордный трюк.
— Ведь Кешки-то нет! Сколько бы он ни прожил и что бы он ни сделал, его нет! И теперь неважно, был он или не был.
— Тогда зачем же он жил? — глухо спросил Букварь. — Просто для того, чтобы участвовать в обмене веществ?
— Может быть, — поглядел вдруг на потолок Виталий.
Он встал, взял новую бутылку, неторопливо обстучал ножом горлышко, ссыпал на клеенку раскрошенный сургуч, вытащил пробку и молча разлил водку по стаканам.