Такова жизнь
Шрифт:
Рассуждает так, как будто он – вождь племени у себя в Африке. Вождь! – просто негр, который живет среди белых. Он себя погубит… Во всяком случае, сейчас ясно одно: Бичер останется на плантации. В шоферах он окончательно собьется с толку.
– Джордж, – уже более спокойно сказал Смоллвуд, – о мистере Бэйли ты забудь. Это касается меня, а никак не тебя. Ты подумай о том, что ты сам сделал. Негров линчуют за драку с белыми, – ты это прекрасно знаешь. А с мистером Бэйли я сам рассчитаюсь.
– Как? – Бичер спросил это шопотом. Он пригнулся и застыл на месте; его горящие, налитые кровью глаза смотрели прямо в лицо Смоллвуду. Он уже не владел собой. Слепая злоба на мир белых людей охватила все его существо. Сейчас, в эту минуту,
Смоллвуд вспыхнул. Стало слышно его дыхание. Потом он отрывисто засмеялся и, когда заговорил, голос его прозвучал необычно, словно ему с трудом удавалось сдерживать себя. – Бэйли тебя не касается, Джордж. Я же сказал, Бэйли будет иметь дело со мной.
– С вами! – Бичер выпрямился. Страдания и несправедливости, презрение и горечь, накопившиеся за всю жизнь, рвались наружу в его истерических криках. – Вас только слушать хорошо, а на самом деле вы такой же, как все! Меня в арестантскую роту, а он туда не попадет! Вы знаете, что не попадет! Вы лжете!
Смоллвуд ударил его по лицу. Бичер, шатаясь, отступил назад, но все-таки удержался на ногах. – Бейте! – истерически крикнул он. – Мне не больно! Я разбил тому белому челюсть – это самое лучшее, что я сделал в жизни. Бейте, мне не больно. Мне теперь все равно!
Смоллвуд остановился. Занесенный кулак так и застыл в воздухе. Его смуглое лицо посерело. Он стоял неподвижно и трясся всем телом, не помня самого себя. Но он не кинулся к негру, Не ударил его во второй раз. Прошла минута – он вздрогнул и быстрым судорожным движением прижал руку к груди. Мучительный стыд исказил его лицо. Он неправ! Боже мой, он был неправ! Да, он лгал! Негр уличил его во лжи!
Смоллвуд упал в кресло и стиснул руками голову. Он страдал. Ударить этого мальчишку – боже, какая низость! Столько красивых слов, а на деле чем он лучше любого белого плантатора: чуть что – и кулак, чуть что – и петлю на шею!
Он застонал. В ту минуту, когда Бичер назвал его лжецом, он готов был убить этого негра. Сейчас безумство прошло, но его сменило чувство острой физической боли, обжигающей тело. Боже мой, значит, вся жизнь была ложью? Не может быть! Нет! Эта минута была ложью. Только эта минута. Он не такой, как другие плантаторы. Это уже доказано. Это – факт.
Боль утихала. Ему стало легче. Да, он немного успокоился… Неправда, неправда, – стараясь рассуждать трезво, думал Смоллвуд, – это неправда. Десять лет на плантации, и ведь все обходилось без жестокостей, без револьвера, без всего того, чем злоупотребляют другие плантаторы. И он не обсчитывал негров. Правда, ему было хорошо известно, что его негры еле-еле зарабатывают себе на хлеб. Они живут в нищете, и надеяться на более счастливые времена им нечего. Жилища у них немногим лучше свинарников, на работу их гоняют, как скотину. Но виной всему цены на хлопок, он тут не при чем. Ему приходится выбирать: или конкурировать с другими плантаторами, или бросать дело. Всему виной цены на хлопок. Но, честное слово, он не обсчитывал негров так, как обсчитывают другие хозяева. Он не принадлежит к числу тех южан, тех «белых джентльменов», которые развлекаются линчеванием в скучный субботний вечер. Нет, он не из таких и никогда таким не будет.
Смоллвуд глубоко вздохнул. Он посмотрел на Бичера. Негр стоял неподвижно, словно застыв на месте, голова его была чуть опущена, глаза помутнели. Он тяжело дышал, приоткрыв рот.
Смоллвуд решился: Бэйли необходимо рассчитать! Да, это первое, что надо сделать! С какой ловкостью
– Джордж, – тихо и сдержанно сказал Смоллвуд, – я должен извиниться перед тобой.
Сейчас, после того как долгая, томительная тишина, воцарившаяся на веранде, была нарушена, шериф Токхью весь внутренне передернулся, услышав Смоллвуда. Он был вне себя от ярости. Ему часто приходилось бить негров, но минуту назад он сделал бы это с особенным удовольствием. Он сдержал себя – и слава богу. Хозяин Бичера – Смоллвуд. Сунуть нос в дела Смоллвуда – значит моментально потерять место шерифа и снова взяться за мотыгу. Поэтому надо ждать, что сделает сам Смоллвуд. И вот вам – просто собственным ушам не веришь – Эвери Смоллвуд извиняется перед негром! Токхью выпрямился. Его тонкие губы были стиснуты. С холодным презрением он ждал, что скажет Смоллвуд дальше.
Бичер тоже ждал. И неведомый голос, которым говорил кто-то другой, не он, странный шопот, впервые донесшийся до него, словно из иного мира, в ту самую минуту, когда понятой Гаррисон Таун, шерифский понятой, белый понятой с «законом» в револьверной кобуре подошел к двери подвала, чтобы вывести его оттуда и наказать, – этот голос, донесшийся в ту самую минуту, когда волна горечи, накопившейся за двадцать два года жизни, заливала его измученное, дрожащее тело, продолжал шептать ему последние, горькие слова: «Кончено! Вот оно! Теперь уже кончено!» И Бичер ждал. В горле у него першило от пыли, и он, как одержимый, повторял самому себе: «Пусть! Пусть! Теперь уже всё равно!»
Но Смоллвуд сел в кресло. Удара не последовало; хлыст не стегнул его по спине; веревка не обожгла ему тела. Смоллвуд сел в кресло. А Бичер все-таки сказал то, что ему хотелось сказать. Двадцать два года жизни вырвались наружу. Один миг – и он, а вместе с ним и тысяча других сказали то, что им хотелось сказать. Он поднял голову, горделиво, как свободная, высоко взлетающая птица. Так и надо! Так и надо!
– Джордж, – тихим, сдавленным голосом проговорил Смоллвуд, – я должен поблагодарить тебя за все, что ты сказал. Я хотел простить мистера Бэйли, но теперь не прощу. Я уволю его. Спасибо, Джордж.
Токхью скрипнул зубами. Никогда еще он не слышал, чтобы плантатор так разговаривал с негром… Но это его не касается. Вмешиваться в такие дела он не желает.
– Ты слышишь, Джордж? – спросил Смоллвуд, не поднимая головы и глядя себе под ноги. Ему трудно было смотреть на Бичера. Все уже решено, и он не отступится от своего намерения, но тем не менее извиняться трудно, трудно унижать себя и показываться в таком виде перед низшим существом. И все же, несмотря на стыд, Смоллвуд испытывал счастье и какое-то странное, тревожное чувство удовольствия. Он знал, что поступает правильно; он знал, что никто другой так бы не сделал – а все-таки тяжело… – Я уволю мистера Бэйли, Джордж.