Третий всадник мрака
Шрифт:
– Иди одна, – предложил Эдя.
– Одной как-то не хочется. Эдь, ну не будь Хавроном!
Эдя задумался, разглядывая руины трофейного торта.
– Ну не знаю. В конце концов, у меня горе. Меня с работы выгнали. Должен же я попереживать в одиночестве, погрызть ногти, поразмыслить о колбасе насущной… А? Должен или не должен?.. Чего поэт пишет-то?
Зозо посмотрела на брата отработанным за долгие годы взглядом бесконечного терпения. Однако отвлеклась на пролетавшую муху и взгляда бесконечного терпения не получилось.
–
– Какие стихи?
– С рифмами! – сказала Зозо с еще большим раздражением.
– А ты их читала?
– Хаврон! Я тебя удушу! Как я могла читать стихи, если я не помню, как фамилия поэта!.. Позавчера, вообрази, я в доме офицера была! Так что же думаешь, я там из танка стреляла?
– Вот и я о том же! И замуж не взяли и из танка стрельнуть не дали!.. Сплошные разочарования! – посочувствовал Эдя. – Ну ладно, так и быть. Пошли к твоему поэту. Авось подпишет мне какую-нибудь книжечку.
Вскоре Зозо и ее братец, облачившийся по этому случаю в легкий летний костюм, но наотрез отказавшийся надевать галстук, уже проталкивались между припаркованных у входа в ЦДЛ машин. Показав заторможенному охраннику пригласительные, они поднялись по лестнице и направились в зал. Творческий вечер уже закончился. Гости вольной толпой сгрудились у столов и оживленно разговаривали. Многоопытный Эдя быстро произвел инспекцию угощений и разочаровался. Кроме бутербродов и газированной воды – в немереном, правда, количестве – на столе помещался один только печальный салат из огурцов и петрушки.
Правда, несколько гостей уже таинственно булькали чем-то в углу, но Эдю это не привлекло. Он был гурман и ценил встречи не столько в смысле «буль-буль», сколько в смысле «ням-ням» и «ля-ля».
Тут же прохаживался вездесущий Вольф Кактусов. Увидев вошедшего в зал Хаврона, Вольф смутно забеспокоился, подбежал к нему и мнительно проблеял:
– Простите, я вас раньше видел? Не видел?.. В самом деле, не видел?.. А-а, ну ладно! Вы часом не критик? Нет? Статей тоже не пишете?..
Убедившись, что Эдя не конкурент, Кактусов успокоился и, утратив к Хаврону интерес, величественно удалился.
Зозо, не ожидавшая, что здесь будет такое скопление публики, растерянно остановилась у входа. Кто-то, подойдя сзади, обнял ее за талию. Она оглянулась и едва узнала в элегантной даме со впалыми щеками и очень коротким высветленным ежиком волос свою подругу Викторию, жену художника Игоря Хмарыбы. Виктория была в светлом габардиновом пончо, повторявшем спереди и на спине рисунок червонной дамы, и переливающихся брюках с разрезом ниже колена. На груди у нее трубили нанизанные на кожаный шнурок индийские слоны из красного дерева.
Вместе со своими деревянными слонами Виктория не пропускала ни одного мало-мальски заметного культурного мероприятия. Она знала всех. Ее все знали.
– Опаздываешь, дуся! Пойдем я тебе всё покажу, – тоном
Зозо думала, что Виктория будет представлять ей поэта, но ничего подобного. Она ограничилась тем, что издали помахала ему рукой и велела Зозо сделать то же самое.
– Как его фамилия? – шепнула застенчиво подруге Зозо.
– Как? Ты не знаешь? Лев Овалов! Поэт, прозаик, художник, по совместительству гений. Лобзиком, говорят, еще выпиливает. Недавно дописал «Курочку Рябу».
– Разве она не народная?
– Ну милая моя! Сразу видно, что в литературе ты ни бум-бум. Народная значит ничья… Да не оглядывайся ты! Не волнуйся, он нас не слышит. В нем бурлит вдохновение.
И в самом деле, Лев Овалов смотрел не столько на Зозо, сколько сквозь нее. Он булькал газированной водой и искал основополагающую идею в сказке «Колобок».
– Бабушку не слушал – раз! Зайцу нахамил – два! Медведю нахамил – три! Это, заметьте, уже нагнетание! И в финале попался лисе! И та его ам, бам, бац! Сожрала, понимаете, за милую душу! Это же притча! Вот что натолкнуло меня на создание мистерии с трансформированным сюжетом «Кол и Бок»! Колобок бьет лису колом в бок – это же находка, а? – вскрикивал он, обращаясь к двум пожилым дамам, завитым как барашки.
Дамы вежливо кивали, тряся кудряшками. Лев Овалов еще больше вдохновлялся и кричал на дам так яростно, словно колобка слопала не лиса, а эти две особы. Дамам было неуютно и хотелось улизнуть, но они стыдились мэтра и лишь кивали все жалобнее.
– Так-то, мать моя женщина! Имейте это в виду, ничтожные! Пушкин отличается от Пупкина всего одной буквой. Зато какой! – гремел Овалов, не имевший с великим поэтом вообще ни одной общей буквы.
Пока два бедных барашка отдувались, другие гости спокойно щипали огуречный салат, путаясь зубами в петрушке.
– А эти лентяи чего? Почему про колобка не слушают? – возмутилась Зозо.
– Что ты, дорогая, при чем тут колобок? Искусство надо любить исключительно ради его деятелей! Узнаешь? Знаменитый артист Гарольд Семипалатинский, мечта всех женщин и гроза мужчин, – нарочито громко сказала Виктория, и плешивый элегантный артист, имевший вид того коня, который не портит борозды, с интересом повернулся в их сторону.
– Чего ты так кричишь? Неловко, – пугливо прошептала Зозо.
– Кому неловко? Тебе неловко? Да брось, дуся, тут все свои! – отмахнулась Виктория.
– Так ты всех знаешь? А кто тот мужчина, который бутербродик пальцем трогает? – спросила Зозо, заинтересовавшись детиной баскетбольных габаритов.
– Каким еще пальцем? Где? – заинтересовалась Виктория. – Фу, милочка, у тебя и вкус! Это спортивный комментатор Углеводов. Зоологический примитив! Ведет утробное существование, но почему-то таскается на все тусовки. Я про него точно знаю, что он собирает открытки и марки с изображением ежиков.