Утоли моя печали
Шрифт:
Он побежал и закричал беженцам: «Назад! Туда, назад! Идите в Страну Дураков»! Но цепочка упрямо вытекала из-под Покрова – то ли не слышали, то ли не понимали, люди были черноволосыми и смуглыми, как арабы, и таращились на него безумными глазами. Не различить ни мужчин, ни женщин, какие-то бесполые. «Вы что?! – заорал он и будто бы замахал пистолетом, как комиссар, чтобы вернуть отступающих бойцов. – Всем назад! Всем в Страну Дураков!..» Нет, они вроде были русские, и Бурцев услышал глухой ропот: «Не слушайте его, люди! Это чужой! Он считает нас дураками, хочет заманить в ловушку и погубить. А мы умные и не пойдем! Отберите у него шапку!» Только сейчас он заметил, что в руке не пистолет, а чудная шапка из пушистого меха с красным верхом, словно у генеральской папахи. Он надел ее на
В этот момент что-то зазвенело, будто электрическая лампочка лопнула.
И от этого звука он проснулся…
Первое, что увидел, – выпавший из руки и разбившийся стакан. Осколки еще покачивались на полу. Спина, шея и плечи затекли в неудобном положении и при малейшем движении вызывали боль, невыносимо хотелось пить. На стенах и потолке по-прежнему светились новогодние огоньки, все было на месте, кроме… Ксении. Возможно, она вышла в другую комнату, пока он спал, но тут он заметил на кресле ее бордовое атласное одеяние и сразу вспомнил сон…
Разминая ноги и позвоночник, Бурцев с трудом поднялся, переступил осколки на полу и недоверчиво потрогал скользкую ткань, прислушался – полная тишина! Отчетливое чувство, что в доме никого нет. На какой-то момент возникла надежда, что хозяйка просто ушла спать. Бурцев заглянул в смежную комнату, на кухню. Для верности подергал ручку двери, запертой на внутренний замок, сунулся к окну и увидел сквозь стекло двойных рам полотно старинных железных ставен. Заперли его накрепко, и главное – не понять, ночь сейчас или день, часы на руке остановились на половине третьего. Он еще раз обошел комнаты, никаких часов в доме не было, как, впрочем, телевизора и радиоприемника.
Потом он неожиданно для себя успокоился, разыскал на кухне три стеклянные банки с водой, аккуратно накрытые кусками марли, и, не разбирая, где здесь живая, а где обычная, напился из первой попавшейся и стал искать, куда бы завалиться поспать. Ложиться на кровать Ксении в спальне он не решился и потому устроился на старинном коротком диванчике в зале, накрывшись вместо одеяла атласным одеянием хозяйки… И будто бы растворился в легкой и тонкой материи. Она была как атлас – невесомая, приятно-скользкая на ощупь и переливающаяся всеми цветами радуги от новогодних гирлянд. Да, это была тончайшая материя! Но теперь не ткань одеяния, а незримое лучистое тепло, исходящее от нее. И вдруг его осенило, что все это и есть энергия – совсем еще недавно неприемлемая и неизведанная. Нечто подобное Бурцев испытывал давным-давно, в раннем детстве, когда забирался к матери на колени и прижимался к ее груди…
От атласной хламиды источалась энергия, схожая с материнской, но как бы насквозь пронизанная сполохами иной чувственности – желанного женского тела, радости прикосновений к нему и жажды обладания. Все это не было похотью или сексуальной фантазией, скорее напоминало целомудрие первого поцелуя…
Наверное, это излучение и было эфиром – женским началом, как утверждала Ксения.
На сей раз Бурцев точно помнил, что не засыпал, но время остановилось, и теперь не только на часах. Он не мог, да и не пытался понять, когда и откуда явилась к нему Ксения, потому что это
…Пробуждение было стремительным. Бурцев не успел зафиксировать, как Ксения спала у него на груди, заметил лишь отпечаток ее золотой сережки чуть ниже ключицы. Она мгновенно вскочила, набросила на себя хламиду, и дальше он слышал ее сверкающие весельем команды:
– Здравствуй! На воздух! Под небо! К воде!
Все-таки это было утро, правда, без солнца и пока без дождя…
Сергей послушно исполнял ее волю и заражался энергией, так что ведро ледяной воды, опрокинутое на голову во дворе, показалось бодрящим дуновением ветра. Потом он растирал ее полотенцем, а она его.
– А есть ли на свете Страна Дураков? – только и спросил он.
Ксения отчего-то встрепенулась, недоуменно замедлила свой стремительный ритм.
– Что это? Не знаю!.. Но спрошу Валентина Иннокентьевича при очередном контакте.
– Мне во сне приснилось… Люди бежали… А ты не дашь больше живой воды? Знаешь, у меня чувство похмелья…
– А ее больше нет. Вот когда принесут еще.
Они быстро расстались. Без всяких слов, договоренностей и условий.
По дороге в прокуратуру Бурцев попробовал вспомнить, восстановить, что же было этой ночью, однако произошедшее не подчинялось рассудку и хоть какому-то анализу. Тогда он махнул рукой и пошел спокойно, вдыхая осенний запашистый воздух полной грудью.
В прокуратуре, чуть ли не на пороге, его окатили еще одним ведром по-настоящему ледяной воды, так что вмиг произошло отрезвление.
Оказывается, он отсутствовал два дня! И его уже искали по городу! Но не это было важным: пока Бурцев, утратив чувство времени, пребывал в неизвестности, странное семейство Кузминых внезапно и бесследно исчезло из города, причем так, что даже вездесущий агент Мастер оставался в полном неведении и только разводил руками, считая это личным оскорблением.
Надо было срочно продлить командировку, чтобы разобраться во всех этих странностях и тонкостях, но тем же утром Бурцев получил сразу два факса В одном сообщалось, что охотник Эдгар Гофман по прибытии в Голландию покончил с собой в собственном доме, выстрелив из винтовки под нижнюю челюсть. Тот самый Эдгар, что был с Николаем на лабазе и чьи окурки собрал и приобщил к делу местный следователь.
Второй факс содержал предписание Фемиды: не заезжая в Москву, немедленно отбыть в Новокузнецк где
Бунтуют и не хотят спускаться в забой голодные шахтеры.
И напоследок городской прокурор окатил его грязной водой. Прежде чем сказать, он долго мялся, кхекал и наконец, всячески смягчая выражения, сообщил что ему известно, где и с кем провел время московский гость, и что сделал он это легкомысленно, поскольку Ксения хоть и учительница, но имеет дурную славу и что всякий приезжий в Студеницы новый человек непременно оказывается в ее постели, а потом долго ходит как больной…
ГЛАВА ПЯТАЯ.
РИПЕЙСКИЙ ЗАТВОРНИК (1989)
Taken: , 1
1
В поселке Усть-Маега у Ярослава была «зимняя квартира» – фанерное строение на территории дирекции, где жить можно было только летом. Но все получалось наоборот: лето проводил он в высоком, самолично срубленном тереме, удачно вписанном в ландшафт горного озера. Когда-то здесь обитала старообрядческая община монастырского правила, от домов ее остались лишь ямы подполов, заросшие крапивой, хорошо удобренная черная земля вокруг да сложенные из дикого камня фундаменты, однако же база заповедника получила название Скит. На зиму, когда заканчивались основные работы в заповеднике, Ярослав перебирался в фанерный домик, где к утру промерзали углы и застывала вода в ведре.