Ужас в музее
Шрифт:
Полоумный Джонни бросился на грудь Торндайку, точно преданный пес, и жалобно заскулил:
— Ой, не закапывайте его, не надо! Он не помер вовсе — ведь собака Лайджа Хопкинса и теленок отца Ливитта не померли навсегда от уколов Генри. У него есть такое специальное лекарство, от которого, если сделать укол, ты становишься совсем как мертвый, хотя на самом деле живехонек! На вид ты мертвяк мертвяком, но все видишь, слышишь и понимаешь, а назавтра очухиваешься — и все в порядке. Не закапывайте Генри — он очнется под землей и не сумеет выбраться из могилы! Он хороший — не то что Том Спрэг! Хоть бы этот противный Том бился в гробу и задыхался много, много часов…
Но никто, кроме Стива Барбура, не обращал внимания на бедного Джонни. Да и
Отец Ливитт, пытаясь соблюсти видимость приличий, распорядился перенести тело бедного Торндайка в гостиную по другую сторону прихожей и отправил Зинаса Уэллса и Уолтера Перкинса в дом гробовщика с наказом выбрать гроб подходящего размера. Ключ от дома нашли у Генри в кармане брюк. Джонни продолжал горестно стенать и цепляться за труп, а пресвитер Атвуд деловито выяснял вероисповедание Торндайка — ибо тот никогда не посещал местную церковь. Когда наконец собравшиеся сошлись во мнении, что ратлендские родственники Генри — ныне все покойные — были баптистами, преподобный Сайлас решил, что отцу Ливитту надлежит ограничиться короткой молитвой.
Для местных и приезжих любителей похорон тот день стал настоящим праздником. Даже Луэлла оправилась настолько, чтобы остаться. Пока остывающее и коченеющее тело Торндайка приводили в приличествующий случаю вид, дом гудел от сплетен и толков, передававшихся шепотом и полушепотом. Джонни вытолкали за порог, что, по мнению большинства, давно следовало сделать, но его горестные вопли время от времени доносились снаружи.
Когда гроб с телом Торндайка выставили для прощания рядом с гробом Томаса Спрэга, безмолвная Софи вперилась в своего усопшего поклонника столь же странным пристальным взглядом, каким прежде смотрела на брата. Она уже давно не издавала ни звука, а смешанные чувства, отражавшиеся у нее на лице, не поддавались описанию и истолкованию. Когда все прочие удалились из комнаты, чтобы оставить ее наедине с покойными, к ней наконец вернулась способность говорить, но голос ее был столь безжизненным и невнятным, что никто не разобрал ни слова, — похоже, она обращалась сначала к одному трупу, потом к другому.
Затем присутствовавшие равнодушно разыграли по второму разу недавнее ритуальное представление — сторонний наблюдатель узрел бы в сем действе кульминацию непреднамеренной черной комедии. Снова хрипела фисгармония, снова тоскливо завывал методистский хор, снова преподобный Сайлас бубнил поминальное слово, и снова охваченные нездоровым любопытством зрители потянулись вереницей мимо печального объекта скорби — на сей раз представленного комплектом из двух деревянных пристанищ вечного покоя. Самых впечатлительных все происходящее повергало в невольную дрожь, а Стивен Барбур опять похолодел от смутного ощущения некоего запредельного, противоестественного ужаса. Господи, до чего же цветущий вид у обоих трупов… и как отчаянно бедный Торндайк умолял не принимать его за мертвого… и как он ненавидел Тома Спрэга… Но ведь против здравого смысла не попрешь — мертвец он и есть мертвец, да тут еще старый док Пратт со своей многолетней практикой… К чему беспокоиться, коли все остальные спокойны?… Том, надо думать, получил по заслугам… а если Генри и сотворил с ним какое непотребство, так теперь они квиты… и Софи наконец свободна…
Когда
И тут из гостиной, где оставалась Софи с покойниками, раздался дикий вопль. От неожиданности люди застыли на месте и вновь испытали то же чувство, какое у всех возникло, когда Луэлла громко взвизгнула и упала в обморок. Стив Барбур и отец Ливитт двинулись к дому, но еще не успели войти, когда из двери вылетела Софи, истерически рыдая и выкрикивая сдавленным голосом: «Лицо в окне!.. Лицо в окне!..»
В следующий миг из-за угла дома выступил человек с безумными глазами, чье появление не оставило никаких сомнений в причине пронзительных воплей Софи. Это и был, ясное дело, обладатель упомянутого лица — бедный дурачок Джонни, который начал прыгать и орать дурным голосом, показывая пальцем на Софи: «Она знает! Она все знает! По ней было видно, когда она смотрела на них и разговаривала с ними! Она знает, но даст закопать их в землю, чтобы они бились и задыхались в гробу… Но они будут являться ей и говорить с ней… А однажды придут за ней и утащат с собой!»
Зинас Уэллс отволок визжащего полудурка в дровяной сарай за домом и накрепко запер там. Джонни продолжал истошно вопить и барабанить кулаками в дверь, но никто уже не обращал на него внимания. Похоронный караван построился — Софи сидела в первом по счету экипаже — и медленно тронулся к стилуотерскому кладбищу, расположенному неподалеку от деревни.
Когда гроб с телом Томаса Спрэга опустили в могилу, пресвитер Атвуд произнес подобающие случаю слова, а ко времени, когда он умолк, Эд и Итан закончили копать могилу для Торндайка на противоположном конце кладбища — туда и переместилась вся толпа. Затем процедуру опускания гроба повторили, и отец Ливитт выступил с витиеватой надгробной речью. Люди группами потянулись прочь, и к моменту, когда мужчины вновь взялись за лопаты, с дороги уже доносился грохот отъезжающих двуколок и экипажей. Едва лишь комья земли глухо застучали по крышке гроба (первым закапывали Торндайка), Стив Барбур заметил, как на лице Софи Спрэг принялись мелькать странные эмоции — не все они поддавались истолкованию, но за всеми ними, похоже, скрывалось своего рода мрачное, извращенное тайное торжество. Стив покачал головой.
Еще до возвращения Софи с похорон Зинас сбегал к дому Спрэгов и выпустил из сарая полоумного Джонни. Бедняга тотчас помчался сломя голову на кладбище, где все еще работали могильщики и оставалось довольно много любопытных из числа участников траурной церемонии. Дожившие до наших дней свидетели и поныне содрогаются при воспоминании о том, что кричал Джонни в полузарытую могилу Тома Спрэга и как он кидался на свеженасыпанный могильный холмик Торндайка на другом конце кладбища. Джотаму Блейку, местному констеблю, пришлось силком отвести полудурка в деревенскую кутузку, и душераздирающие вопли последнего еще долго разносились окрест жутковатым эхом.
Здесь Фред Пек обычно заканчивает свой рассказ. «Вот, собственно, и все, — говорит он. — То была ужасная трагедия, и стоит ли удивляться, что Софи малость повредилась умом после таких событий?» Если к тому времени Кальвин Уилер уже уковылял домой ввиду позднего часа, слушатель больше ничего не узнает, но если старик все еще находится рядом, он непременно продолжает повествование до жути многозначительным зловещим шепотом. Иные люди потом боятся ходить мимо кладбища и дома с закрытыми ставнями, особенно после наступления темноты.