В начале жатвы. Повести и рассказы
Шрифт:
Шоферы не отвечали ему, думали, наверное, что он просто закрывается ладонью от слепящих лучей заходящего солнца, и проезжали мимо, обдавая Филиппушку облаками пыли.
Когда сел Филиппушка, понял: устал. Сердце
Он никак не мог понять, что с ним и почему так быстро меняется все вокруг: чуть смежи глаза, открой — и солнца нет, еще — и дорога совсем темная...
Это сон меня долит, — решил он. — Чего это я, дурак, сам себя изводил? Подумаешь, персона какая объявилась — Колюхов! Да мы таких — в клочья...
Перед его глазами поплыли, меняя друг друга, короткие видения: то он видел себя на коне с шашкой наголо, то вдруг оказывался раненым на сером осеннем поле, а эскадроны уходили вперед, то вдруг — сидит в кругу ребятишек у речки, и рыжие мальчишки и девчонки свистят в зеленые свистули, то опять что-то другое. А свистули все свистят, свистят...
Степь смеркает. Заря еще горит, а луна вышла большая и желтая. Пахнет нагретая дневной жарой пшеница. Стенные кузнечики не могут прийти
Слов Филиппушка разобрать не может, но он знает, что это песня про молодого бойца, упавшего к ногам вороного коня, и он будто подпевает им, и ему хорошо.
Он лежит навзничь на теплой земле, ему мягко и удобно, а все-таки думается: не надо было сегодня приходить сюда, не надо — смысла нет. Надо было дома поспать, вон ведь все как славно образовалось...
И он говорит уехавшему в неизвестность Колюхову:
— А все-таки хорошую мы жизнь построили! Назло тебе — хорошую...
Над ним снижается синее-синее небо с немигающими плоскими звездами, большими и красочными, будто вырезанными для елочных украшений. В середке каждой звезды нарисовано что-то тайное, заманчивое, что обязательно надо узнать. Но разглядеть его Филиппушке мешает одинокий цветок, наклонившийся над самым лицом его, и нет сил отвести его, этот цветок, который теперь, при луне, кажется черным.