Вечерня (сборник)
Шрифт:
Ее глаза, казалось, испускали зеленые лазерные лучи.
Карелла знал, что сейчас лучше помолчать.
— В нашем городе нет ни одного копа, который не хотел бы сделать тюрьму чем-то страшным, — сказала она.
Карелла опять ничего не сказал.
— Только услышав слово "тюрьма", все преступники должны трястись от страха. Только услышав слово "тюрьма", каждый преступник в Соединенных Штатах должен просто сказать "Нет! Нет! Чур, не меня! Пожалуйста! Кого угодно, только не меня! Прошу вас!"
Она посмотрела на Кареллу и Клинга. Ей хотелось добиться от них хоть слова.
— Если бы копам позволили так сделать, — сказала она.
В ее глазах стояли слезы.
У своего подъезда Эйлин сказала:
— Прости меня.
— Все нормально, — ответил Клинг.
— Я испортила тебе весь ужин, — сказала она. — Еда все равно была ни к черту, — попробовал отшутиться Клинг.
Где-то в доме заплакал ребенок.
— Я думаю, нам лучше пока не встречаться, — помолчав, с усилием выговорила она.
— По-моему, это не самая удачная идея.
Ребенок плакал все сильнее. Клингу хотелось, чтобы кто-нибудь покачал его. Или сменил ему пеленки. Или покормил его. Или сделал все что угодно, лишь бы он заткнулся.
— Я недавно ходила на консультацию. В Пиццу.
Берт удивленно посмотрел на нее. Пиццей копы называли ПСАС — психологическую службу акклиматизации после стрессов. Ее называли Пицца, потому что это название ничем не напоминало о ее функциях. Ни один полицейский не любит упоминать случаи, когда ему потребовалась помощь психиатра. В эту службу часто отправляли на собеседование копов, утративших свое оружие — вечный кошмар полицейского. Коп без оружия может только травку щипать, ни на что более серьезное он не способен. Отряд "Индейцы с луками и стрелами" — вот что такое копы без оружия.
— Ну-ну, — сказал, помолчав, Клинг.
— Я разговаривала с женщиной по имени Карин Левкович.
— Да?
— Она — психолог. Знаешь, неприятная процедура.
— Да уж.
— Я буду ходить к ней два раза в неделю. Когда она меня сможет принимать.
— Прекрасно.
— Вот почему я сказала, что нам пока...
— Нет.
— Просто, пока я не войду в норму...
— Это она тебе посоветовала?
Клинг уже начинал ненавидеть эту Карин Левкович.
— Нет. Это моя идея.
— Вряд ли.
— Но это так!
— Хоть бы кто-нибудь покачал этого проклятого ребенка! — не выдержал Клинг.
— Значит... — Она полезла в сумочку за ключами. Клинг увидел торчащую оттуда рукоятку ее револьвера. Она все еще коп. Но сама Эйлин так не считала. — Вот так и сделаем, — сказала Эйлин. — Если ты со мной согласен...
— Нет, я не согласен!
— Что ж, Берт, мне очень жаль, но это моя жизнь и мое решение.
— Но и моя жизнь тоже!
— Нет, Берт, это не твои проблемы.
Она вставила ключ в замочную скважину.
— Так что... когда я буду готова, я тебе позвоню, хорошо? — сказала она.
— Эйлин...
Она повернула ключ.
— Спокойной ночи, Берт. — Эйлин улыбнулась и вошла в квартиру, закрыв за собой дверь. Он услышал, как щелкнул замок и смазанные маслом задвижки вошли в гнезда. Несколько секунд он стоял, глядя на дверь и номер 304 на
Он стал спускаться по лестнице.
Взглянул на часы. Без десяти десять. До одиннадцати сорока пяти в участке ему делать нечего.
— Я думаю, тебе надо пойти в полицию, — сказала Лорейн.
— Нет, — отрезал он.
— Пока они сами за тобой не пришли.
— Нет.
— Потому что, по-моему, ты поступаешь неправильно. Скотт. Ничего хорошего из этого не выйдет.
Лорейн Грир исполнилось двадцать семь лет. У нее были длинные черные волосы, а кожа белая и матовая, как лунный камень. Она утверждала, что у нее глаза, как у Элизабет Тейлор, фиолетового цвета, но прекрасно знала, что они серо-голубые. Она пользовалась очень темной помадой, отчего казалось, что у нее на губах засохшая кровь. Высокая грудь и красивые ноги. Она знала эти свои достоинства и носила облегающую одежду, чтобы подчеркнуть их. Ей очень нравились красные, желтые и зеленые цвета, от этого Лорейн напоминала дерево в самом начале осени. Она решила, что, когда станет рок-звездой, ее будут безошибочно узнавать по фигуре и одежде — этакий грудастый длинноногий оборванец. Отец Лорейн, всю жизнь проработавший бухгалтером, тщетно пытался втолковать ей, что в нашей стране у тысяч красивые ноги и грудь, а в мире таких — миллионы.
Все эти девицы одеваются в лохмотья и думают, что если им удастся только раз выйти на сцену, то на следующее утро они проснутся рок-звездами. Отец советовал ей выучиться на секретаршу. Хорошая секретарша зарабатывает хорошие деньги, твердил и твердил он, но Лорейн на все это отвечала, что станет рок-звездой. Правда, она не получила никакого музыкального образования, но даже отец был вынужден признать, — у дочери хорошие слух и голос. Кроме того, она написала несколько сот песен. Все — о любви. Она писала стихи к песням все время с разными соавторами. И знала, что пишет хорошие песни. Даже отец признавал, что некоторые из них чертовски приятно слушать.
В давние-давние времена она служила няней Скотта Хэндлера.
Ей было тогда пятнадцать, а ему шесть. Вот такая разница в возрасте. Она пела ему колыбельные, которые сама писала. Конечно, очень милые. Ее партнершей тогда была девчонка, с которой она заканчивала школу — Сильвия Антонелли. Потом, когда Сильвии исполнилось девятнадцать, она выскочила замуж за владельца фабрики, производящей сантехнику. Сейчас у Сильвии две шубы и трое детей, она живет в большом доме в стиле Тюдоров. Песен больше не пишет.
Сейчас соавтор Лорейн — женщина, которая выступает в "Корес Лайн". Не где-нибудь, а на Бродвее. Она играет пуэрториканскую девушку, Как-там-ее-зовут, исполняющую песенку об учителе в "Музыке и Живописи". Гонсалес? "Стань снежинкой, ля-ля-ля", помните? Что-то в этом духе. Она писала прекрасную музыку. Но на самом деле никакая она не пуэрториканка, а чистокровная еврейка. Очень смуглая. Черные волосы, карие глаза. Еще она играла одну из дочерей Тевье-молочника. Где-то во Флориде. Но мечтой ее было писать музыку к песням, а не петь или танцевать.