Вперед, гвардия!
Шрифт:
— А я? Чигарев улыбнулся.
— Вы по-прежнему будете командовать базой.
— Чьей?
— Адмирал предлагает вам решать.
Василий Никитич машинально тер красную полоску на лбу, оставленную фуражкой. Легко сказать «решай сам». Допустим, он останется у Норкина. Это значит: в ближайшие дни нагрянет сюда весь дивизион, дивизион голодный, оборванный, и сразу потребует одежду, еду, снаряды, топливо. Ему все сразу вынь да положь! А откуда взять? Прийти и сказать: «Здрасте, я ваш командир базы»? Сумасшедший Норкин такое пропишет, что и звание свое забудешь!
Другое дело остаться с Чигаревым. На тральщиках потери небольшие, катера почти
Чернышев вздохнул. Он отчетливо представил себе, как Норкин стоит перед ним и шумит, призывая всяческие бедствия на него самого и на всю его прошлую и будущую родню.
— Ну как, решили, Василий Никитич? — торопил Чигарев.
Чернышев взглянул на него, словно только сейчас вспомнил о его присутствии. И сразу память извлекла из-под спуда другие доводы, теперь уже в пользу Норкина. Василий Никитич увидел его таким, каким он был: энергичным, решительным, расчетливым и хитрым хозяином. А какой настоящий хозяин не сердится, не шумит, если видит непорядок? Норкин, небось, не заставил бы бегать за катером к командиру бригады…
— Я жду, Василий Никитич.
— Понимаете, Владимир Петрович… Ведь броняшкам сейчас все нужно: и хлеб, и штаны, и снаряды. А тут — еще и новые бои вот-вот начнутся. Разве один Норкин свернет всю эту гору? Я считаю, что…
Чигарев больше не слушал: повернувшись, он пошел к барже. Одна Ольга и поймет и порадуется вместе с ним. А Чернышев… Что ж, пускай служит у Норкина. Видно, мало еще Мишка ему крови испортил. В конце концов, был бы дивизион, а командир базы найдется!
До поздней ночи Чигарев пробыл на катерах: проверял документацию, давал задания на утро. В свою каморку пришел усталый и почти сразу лег. Но не спалось Чигареву.
Где-то на берегу трещал движок радиостанции. Шелестели узенькие полоски бумаги, которыми Ольга заклеила форточку. Луна нескромно заглядывала в окно и смотрела на Олю, разметавшуюся во сне. Койка узкая, Володя лежал почти на одной перекладине, но шевельнуться боялся: Оленька так хорошо спала, положив голову ему на руку.
Вот это настоящая жена! Она и порадовалась вместе с ним, и даже кое-что посоветовала. С таким другом можно спокойно шагать по жизни и не бояться, что устанешь или собьешься с пути, как бы тяжел и длинен он ни был. И Володя, по старой привычке, размечтался. Он уже видел себя не комдивом, а командиром бригады, молодым, чуть прихрамывающим, всем известным адмиралом. К нему шли люди за советами, от него ждали решения самых сложных боевых задач, и он, конечно, оправдывал общие надежды.
«Лезет же такая чертовщина в голову!» — мысленно выругался Чигарев, поймав себя на том, что дошел до командующего флотом, и шевельнулся. Ольга открыла глаза, удивленно взглянула на него, обняла теплой рукой и спросила:
— К себе, Вова, пойдешь?
К себе — значит на верхнюю койку. Интонация голоса выдала и желание Ольги: ей хотелось спать, а Володя мешал. Он осторожно прикоснулся губами к ее виску, встал, закурил и полез на свою койку.
Но сон упорно не приходил. Вспомнились родной город, дом, мама. Как-то они живут сейчас? Мама, наверное, по-прежнему гоняет отца из-за всякой мелочи и ждет не дождется своего Вовочку. А он вот возьмет да и явится к ней! Не один, а с женой и сыном!.. Интересно, почему Оленька отмалчивается, когда он заводит разговор о ребёнке? Ведь так хочется иметь сынка!
— Оля… Оленька!..
— Что, Вова? Раны тревожат? — спросила Ольга сонным голосом.
— Слушай, Оленька, а когда у нас будет маленький Чигаренок? — спросил Володя, свесив голову.
Ольга натянула на грудь простыню и ответила полусерьезно, полушутливо:
— Да спи же ты, дурной!
— Я серьезно, Оленька.
Ольга помолчала немного и ответила, глядя куда-то вверх:
— Рано еще… Посуди сам, где мы сейчас его поместим? Неужели его, как котенка, держать в бельевой корзине? Или в ящике из-под снарядов?.. Подожди, будет у нас квартира, будут соответствующие условия…
Чигарев откинулся на подушку. Пожалуй, Ольга права. Зачем мучить ребенка?.. А все-таки хорошо бы…
— Вовочка, завесь, пожалуйста, окно. Луна спать мешает, — попросила Ольга.
Чигарев приподнялся, опустил шторку, сделанную из старой плащ-палатки. В каюте сразу стало темно. Тихо. Даже движок радиостанции замолчал. Все спят. Не спят только часовые. Они всматриваются в темноту, прислушиваются к робким ночным шорохам. Но даже их настороженное ухо не может уловить далеких вздохов артиллерии, переместившейся в сторону реки.
И еще не спит в своей землянке командир батальона морской пехоты майор Козлов. Сбросив ремень и расстегнув ворот гимнастерки, он сидит на койке и смотрит в землю. Локти его лежат на коленях, а сжатые кулаки подпирают голову. Тяжело Борису Евграфовичу. Давно ли он был командиром полнокровного батальона, а теперь… Много матросов полегло под Петриковым и Лунинцом. А ведь это только начало. Впереди Пинск, Польша, возможно и Германия, Вот и ломает Козлов голову, стараясь отыскать ошибки прошлых боев. Он заново высаживался с матросами на берег, вместе с ними прибивался к окраине Лунинца, штурмовал его. Матросы дрались дружно и, что больше всего радовало, умело. Они не перли на немцев во весь рост, как зачастую бывало в начале войны, а подкрадывались к ним, били только короткими и от этого кажущимися злыми очередями; бросали гранаты не для шума, а для того, чтобы поразить врага.
И несмотря на это, потеряли почти шестьдесят человек. Шестьдесят лучших в мире бойцов! Козлов вдруг выпрямился. Кажется, разгадка найдена… Не опоздай пехота, навались она на немцев вместе с матросами, — потери были бы гораздо меньше!
Козлов встал, несколько раз прошелся по землянке, остановился около телефона, снял трубку и сказал телефонисту, что-то брюзжащему на коммутаторе:
— Дай первого или второго.
— Спят оба, — вяло возразил телефонист. Козлов взглянул на часы. Без пятнадцати минут три. Самое время для сна.
— Соединяй со вторым!
Трубка долгое время оставалась немой. Наконец в ней что-то зашипело, потом раздался голос Ясенева: — Слушаю. Кто звонит?
— Извините, товарищ капитан второго ранга, это я, Козлов.
— Что случилось, Борис Евграфович?
— Да вот мысли спать не дают… Все думаю, думаю, почему я столько людей потерял?
— Ты откуда звонишь?
— От себя…
— Тогда иди ко мне.
— Неудобно как-то тревожить. Почти утро.
— А по телефону не тревожишь? — Слышно было, как Ясенев смеялся. — Иди, Борис Евграфович, жду.