Я и Костя, мой старший брат
Шрифт:
***
Конечно, мы не послушались маму и продолжали навещать ее каждый день. Два дня ходила я одна, потому что Костя плохо себя чувствовал. Я говорила маме, что он перегружен занятиями. Она не очень верила, хотя отчасти это было правдой: Костя занимался, лежа в постели. Венька носил ему книги из библиотеки.
Деньги, которые дал Женька, кончились, — удивительно, так быстро расходуются деньги, если покупать венгерские ватрушки. А я покупала их сразу помногу, потому что каждый вечер к нам кто-нибудь приходил.
Меня не прогоняли. Сколько интересного я узнавала в эти вечера! Приходил Костин школьный товарищ Саша — он недавно вернулся из армии и рассказывал разные случаи из своей жизни на восточной границе. Пришла Катерина Федоровна, мамина сослуживица, принесла нам получку и тоже сидела весь вечер, хвалила нас и ругала своих несамостоятельных детей.
Как-то днем после смены явился Женька и увидел, как я мучаюсь над математикой. Я пожаловалась ему, что ничего не понимаю и что у нас послезавтра контрольная. И отметка будет решающая. И мне суждена двойка.
— Что же ты раньше молчала? — сказал Женька. — Это же элементарно.
И он стал мне объяснять, приводя смешные примеры. Может быть, именно благодаря этим примерам, над которыми я хохотала как ненормальная, я все поняла. То есть не все, конечно. Но в той неприступной каменной стене, которой была для меня математика, появились щели и даже бреши. И я подумала, что если бы Женька еще раз вот так со мной позанимался, стена бы рухнула. Я сказала ему об этом, и он ответил:
— Бу сделано!
Наташа приходила утром и вечером делать Косте уколы. Я ждала ее прихода с нетерпением. При ней в квартире становилось как-то теплей. По-моему, и Костя радовался ее приходам. Во всяком случае, когда она опаздывала, он начинал поглядывать на часы.
Меня это радовало. К сожалению, Наташа забегала ненадолго — у нее наступила зачетная сессия.
На третий день, несмотря на возражения Наташи, Костя встал с постели, и теперь мы ездили к маме каждый день по очереди: я после школы, он после института.
Мама поправлялась. Пятна на лице побледнели, хотя еще были заметны, и глаза стали лучше — уже не пугали меня, как в тот день, когда я в первый раз их увидела.
И вот наступил день выписки.
Накануне мы с Костей убрали и пропылесосили всю квартиру, перемыли всю посуду. Костя сварил мясные щи, провернул мясо и нажарил котлет. Утром осталось убрать только кухню. И тут случилась неприятность: я разбила мамину любимую хрустальную вазочку. Вообще-то мама была равнодушна к вещам, но этой вазочкой она очень дорожила: это была память о ее родителях, погибших в Ленинграде во время блокады. Я помыла вазочку и несла ее в мамину комнату, в застекленный шкафчик, где она обычно стояла. Но в передней зацепилась за циновку, уронила вазочку, и она разбилась на мелкие
Костя вышел из кухни в мамином фартуке с веником в руке и увидел осколки.
— Эх ты, растяпа! — огорчился он.
— Растяпа, — согласилась я. — Что теперь делать?
А что делать? Собрать и выбросить. Ведь не склеишь.
— А вдруг склеим? Давай соберем, а выбрасывать не будем до маминого прихода.
Мы стояли в передней, обсуждали грустную судьбу маминой вазочки и не обращали внимания на то, что кто-то давно уже тяжело дышит за дверью, пытается открыть ее ключом, и не может.
Костя, который находился ближе к двери, бросился открывать. За дверью стоял папа.
— Папа! — радостно завопила я и бросилась к нему на шею.
— Что с мамой? — хрипло спросил он, глядя поочередно то на меня, то на Костю воспаленными глазами.
Я только теперь заметила, какой взволнованный, усталый вид у нашего папы. Он был небрит, пальто расстегнуто, брюки помяты.
— С мамой что? Да говорите же! — повторял он измученным голосом.
— Все хорошо! — заговорил Костя. — Ее сегодня выписывают. Мы сейчас поедем за ней.
— Я сегодня в школу не пошла! Папа, я четыре с минусом получила за контрольную!
— Подожди ты со своей контрольной, — сказал папа с облегчением. — Что тут у вас произошло? Я же ничего не знаю! Получил телеграмму, сорвался — и сюда.
Мы наперебой стали рассказывать папе все, что было. Мы все еще зачем-то стояли в передней, только папа устало присел на табуретку.
— Что же мы тут торчим? — сказал он наконец. — Пошли в комнату, я хоть побреюсь, и поехали скорей за мамой.
Побрившись, умывшись и переодев рубашку, папа немного успокоился.
— Это чистая случайность, что я получил вашу телеграмму, — сказал он, — У режиссера зуб заболел, а вырвать некому: в поселке, где мы работали, — ни поликлиники, ни врача. Ну, он и уехал в город зуб выдирать. В городе зашел на почтамт — и вот… Ну, он скорее обратно с телеграммой. Я в тот же день и махнул. А попробуй доберись. Дорог нет, все развезло, погода нелетная. Сутки ждал погоды, извелся весь. Потом на грузовом самолете — до центра, а там уж сразу. Трое суток добирался, почти не спал.
— А котиков успел заснять? — спросила я.
— Успел, — улыбнулся папа. — Остальное помощник доснимет. Да шут с ними, с котиками! Ox и наволновался я!..
***
И вот мы все вместе возвращаемся домой на такси. Я — на переднем сиденье, мама, папа и Костя — на заднем. Но я не смотрю на дорогу. Обернувшись назад, я гляжу не нагляжусь на маму. За большими темными очками почти не видно глаз. Мама улыбается и прижимает к груди огромный букет цветов, который мы купили по дороге.
— Мамочка, не сердись, я твою вазочку нечаянно разбила, — признаюсь я.