Ясень и яблоня, кн. 1: Ярость ночи
Шрифт:
– Молчи! – Борглинда дернула ее за рукав. – И правда разорвут! А если они узнают, то не возьмут стадо, и все пропадет!
Но напрасно она боялась: не зная, что такое бергбуры, туалы и не подумали бы отказаться от добычи, даже если бы им разъяснили, что «королева фьяллей» тут ни при чем. Но все пленники молчали, и только бледность на их осунувшихся лицах выдавала, что они-то все прекрасно поняли. Еще бы не понять! Даже дети знали, что бергбуры владеют стадами черных коров, которым не нужна трава, потому что они питаются и жиреют, облизывая черные камни. Никакой другой скот не выжил бы в Черных горах, где нет никакого растительного корма. Потому-то здесь и не живет никто, кроме бергбуров. Бытовало множество рассказов, более или менее достоверных, о том, как иной смельчак отваживался увести корову из стада бергбуров, но всегда это для него плохо кончалось. Но если же какой-нибудь
Окружив стадо, туалы погнали его за дружиной, которая теперь шла еще медленнее. Повеселев, славные воины прямо на ходу распевали боевые и хвалебные песни. Этим же вечером они зарезали несколько из захваченных коров, и вечерний пир был обильнее и дольше обычного. Иные отмечали, что мясо жестковато, и только. Кое-кому из пленников предлагали кости и куски похуже, но фьялли в ужасе отказывались от угощения.
О том, что случилось дальше, во всем Фьялленланде потом рассказывали еще очень долго, да и на Туале тоже. Эти рассказы, правда, заметно отличались один от другого, но фьялленландский был заметно ближе к истине.
С началом сумерек в большую пещеру, где укрылась на ночь кюна Хёрдис со всем населением своей усадьбы, влетел Сигмунд сын Гуннара, один из хирдманов Эрнольва ярла, бывший с ним в дозорном отряде.
– Что творится! – закричал он, и все в пещере вскочили на ноги, убежденные, что надо немедленно бежать. Однако вид у парня был скорее изумленный, чем встревоженный. – Слушайте все! – возбужденно кричал Сигмунд, давясь от смеха, и теперь видно было, что суровому воину всего-то восемнадцать лет. – Что случилось!
– Что случилось? – воскликнула кюна Хёрдис, сделав шаг к нему. – Что ты вопишь, как ошпаренная кошка! Ну, что там такое? Туалы близко? Тебя прислал Эрнольв ярл?
Сигмунд кивнул и продолжал, вытаращенными глазами оглядывая лица вокруг себя:
– Туалы набрели на бергбурское стадо и захватили его! Они гонят его с собой! Они уже устраиваются ночевать, там, через три долины! Эрнольв ярл сторожит их там! Когда стемнеет, мы нападем!
– Он опять их не найдет! – желчно вставил Асвальд Сутулый и откашлялся. – Мы слышим эту песню уже в четвертый раз! Он и в те ночи своими глазами видел, где туалы устраиваются спать, а ночью своими же глазами – то есть своим глазом! – не может их найти, словно у него и одного-то глаза нет!
В последние годы у Асвальда ярла болела спина, так что он почти не ходил в походы. Но его язвительный нрав остался при нем, и сейчас он всем своим видом выражал убеждение, что сам-то наверняка нашел бы врага, несмотря на все колдовские облака на свете. Асвальд ярл заметно постарел: его лицо к пятидесяти трем годам высохло, пожелтело и покрылось тонкими морщинами, черты заострились, а плечи согнулись еще больше. Сэла говорила, что он похож на Локи, отбывающего наказание за очередную пакость. С язвительным взглядом зеленоватых глаз, с острым носом и редкой светлой бородкой, он уже ни в ком не вызвал бы мысли, что именно его-то, Асвальда сына Кольбейна, двадцать пять лет назад любила Сольвейг Старшая, так любила, что однажды, перед битвой в Пёстрой долине, упросила норну не резать нить его жизни. Но она ушла, единственная, кто умел смягчать его жесткое сердце, и с тех пор Асвальд ярл совсем замкнулся в своем насмешливом презрении к миру. В тот же год, как Сольвейг не стало, он женился на знатной и красивой девушке, которую впервые увидел только в день свадьбы, имел от нее трех дочерей и сына, и, казалось, никогда не вспоминал о своей первой любви. В дни бегства он был еще более желчен и зол, чем обычно, но никто не видел в этом ничего странного – имелись весомые причины, способные испортить настроение и более добродушным людям. И никто не знал, что душу Асвальда ярла перевернуло не столько наглое появление врагов в самом Аскефьорде, сколько бесплотный и все же пронзительно-знакомый голос из ночи, предупредивший о нем…
– Теперь мы их найдем! – уверял Сигмунд. – Мы точно заметили место. Эрнольв ярл прямо
– Посмотрим! – недоверчиво обронила кюна Хёрдис. – Посмотрим, как он их найдет!
Ее недоверие вполне оправдалось. В полночь Эрнольв ярл подал знак спускаться с перевала, и почти полторы сотни человек, поднявшись из-за камней, зашагали вниз по склону. Каждый был хорошо вооружен, острия копий и лезвия секир тускло поблескивали в лунном свете. Внизу в долине было темно, но Эрнольв ярл точно знал, что стан туалов там, на дне. Там в сумерках горели костры, возле которых он, своим по-прежнему зорким единственным глазом, видел и туалов в блестящих бронзой доспехах, и знакомых из Аскефьорда, даже своего ближайшего соседа Хроллауга Муравья с семейством. Сам Эрнольв ярл, с секирой в правой руке и с круглым щитом на левой, шел первым, и вид у него был пугающе грозный. Казалось, сам Один, одноглазый мстительный бог, идет покарать заморских пришельцев.
Эрнольв ярл все шел и шел, слыша позади и вокруг себя шаги своих людей; по расчетам, они должны были дойти до туальских костров, но впереди находилась только темнота, только камни да изредка дрожащие кусты.
И вдруг долина снова пошла вверх. Из-за облаков вышла луна, вершины гор облились белым светом. Эрнольв ярл оглянулся: темная долина лежала позади. И он не узнавал местности: из-за какой горы они пришли, с какого конца вступили в эту долину? Где туалы, где пещера, в которой остались свои? В мгновенном приступе ярости Эрнольв ярл стиснул зубы: «колдовское облако» снова дало о себе знать. Оно не только спрятало врагов, оно заморочило, сбило с пути, заставило заблудиться! Он знал, что они не могли уйти далеко, но в мыслях была пугающая неуверенность, растерянность. Но он же знает, что туалы должны быть там, в этой долине!
Но тут Эрнольв с ужасом осознал, что не помнит, впереди или позади осталась пройденная долина. Он стоял на перевале, и все горы казались одинаковыми. Закрыв глаза и с усилием сосредоточившись, Эрнольв вспоминал: нет, он не поворачивался, пройденный путь лежит позади.
– Назад! – Оглянувшись к своим людям, Эрнольв ярл сделал знак секирой. – Идем снова! Они должны быть там, и мы их найдем!
Сидя у входа в свою пещеру, кюна Хёрдис ждала вестей. Она приказала покрыть ковром валун и теперь устроилась не хуже, чем в гриднице Аскегорда. Глядя в темное небо, где луна из-за облаков бросала полосы белого света на дно долины и на склоны гор, кюна чутко прислушивалась к тишине, но мысли ее были не с Эрнольвом ярлом и не с туалами, а в далеком, далеком прошлом. Для всех обитателей Аскефьорда, кроме разве пастухов, ночлеги в пещерах казались дикостью, но в ее душе эти ночи бегства затрагивали какие-то глубинные, забытые струны. Ей вспоминались другие ночи, давно осевшие на самое дно памяти, когда она, еще не кюна, а Хёрдис Колдунья, двадцатилетняя девушка, жила в пещере великана Свальнира, там, в Великаньей долине, на далеком полуострове Квиттинг, где была ее родина. Целых два года, которые показались ей вечностью и выделились в какую-то совсем отдельную жизнь, она проводила дни и ночи вот так же, сидя на камне у порога пещеры, только безо всякого ковра, и видела перед собой почти то же: темное небо с плывущими светло-серыми тучами, белый круг луны, горные вершины, залитые призрачным светом…
Ей вспоминались все ее тогдашние чувства и ощущения, и сердце щемило – то ли от боли горьких воспоминаний, то ли от грусти по ушедшей молодости. Те два года были тяжелы, так тяжелы, что она теперь не понимала, как сумела это выдержать и не сойти с ума, не броситься головой вниз со скалы. Но, вспоминая себя тогдашнюю, кюна Хёрдис безотчетно тосковала по той Хёрдис, которой было всего двадцать лет… Долина Турсдален, огромная пещера, уходящая прямо в Нифльхейм, великан по имени Свальнир и девочка-ведьма, которую она родила в той пещере и которая в годовалом возрасте выглядела двенадцатилетней… Издалека все это казалось принадлежностью чьей-то чужой жизни, но сейчас кюна Хёрдис заново переживала все это: свою огромную и ненужную силу, неутолимое и неисполнимое стремление к людям… Там, в пещере, она довела до совершенства свое умение желать и оттого стала всемогущей. Это закон руны Науд: сила родится из нужды. Та пещера не осталась на Квиттинге, она продолжала дышать холодом в душе кюны Хёрдис и не давала растерять силу, купленную такой дорогой ценой.