Зачем звезда герою. Приговорённый к подвигу
Шрифт:
В чем больше Пустовойко ездил в командировки или на отдых по разным странам и континентам, тем жарче разгоралась, прямо-таки золотом сверкала его любовь к своей родной стране. И не потому, что был он патриот, отнюдь. Всё дело в том, что, как сказал один остряк: «Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышится ворью!»
Временами его донимали кровавые сны. Пустовойко отчётливо видел расстрелы коррумпированных чиновников – образцово-показательные, жуткие расстрельбища в Китае, где он побывал в командировке. Снились ему руки, отрубленные за воровство, – высокие и длинные поленницы, запёкшиеся тёмно-красной смолой. Снился желтолицый миллиардер Лю Хань, за несколько мгновений до расстрела ставший
Просыпаясь в холодрыжном поту, Пустовойко выпивал рюмаху водки и зажигал свечу перед старинной иконой, усыпанной драгоценными камешками, – эту икону ему посчастливилось по дешевке выкупить у одного пьянчуги, бывшего коллекционера.
Молиться Пустовойко не умел, но то, что он думал в эти минуты, напоминало странную молитву благодарности, которая могла бы звучать примерно так:
– Господи! Боже ты мой! Как хорошо, что я живу не в Китае! Только в моей родной стране, такой гуманной, я могу воровать и при этом не бояться руку потерять. Только здесь я могу взятки брать и давать, и при этом не бояться расстрела. Только здесь человек может бесконечно балаболить о борьбе с коррупцией и при этом быть едва ли не самым большим коррупционером. Только здесь практически всегда можно грабить народ и одновременно с этим всегда теоретически защищать этот самый народ, краснобайствуя с самой высокой трибуны. Господи! Как хорошо, что Россия наша – это не Китай! И не дай-то Бог, не допусти, Господь, такого безобразия, чтобы китайцы нас завоевали. Всё тогда, хана. Одна половина правительства будет тогда ходить с отрубленными руками, а другую половину расстреляют, не говоря уже об олигархах и более мелких воришках, гордо именуемых бизнесменами.
Вот такая молитва была у него, заматерелого атеиста.
А иногда ему снился кошмар, который был даже страшнее многомиллионных китайских отрубленных рук и многотысячных китайских расстрелов.
Сингапур ему снился – страна, где чиновники взяток совсем не берут и никто не плюёт на асфальт.
«Этого никак нельзя понять – это хуже всякого расстрела!» – думал Пустовойко в своём кошмарном сне, в котором он фланировал по Сингапуру, по стране с повышенным содержанием экзотики и с повышенным содержанием честности, такой кристальной честности, какой не должны быть в природе, а вот поди ж ты – она была и есть. Необыкновенная эта страна живёт себе, на зависть многим, живёт и процветает, напоминая райский уголок, обсыпанный белосахарными песками, уютно обставленный пальмами, облизанный морем.
Часть вторая. Защити и сохрани
Глава первая. Холода
Зима в старогородской стороне всегда отличалась добродушным характером. Придут, бывало, первые снега и первые морозы – снегирей нарумянят, накрахмалят поля и луга – залюбуешься. И в таком беспечном любовании встретить можно было и декабрь, и январь. «Зима в летнем платье, – говорил Стародубцев. – Сладкая зима. Такой снежок и в сахарницу можно засыпать, чаи гонять…»
Но в тот приснопамятный год, когда захворала жена, погода как будто взбесилась. Первые «белые мухи» сделались похожими на пчёл – немилосердно жалили в начале ноября. А в декабре тем более. День за днём и ночь за ночью угрюмое низкое небо сыпало сыпом суровый свинец, как это бывало на передовой. Там снеговьё зачерпнёшь – воды натаять, чаю вскипятить, а в котелке три-четыре пули брякают.
Большие снега за окном перемежались большими морозами. Каждую ветку на дереве куржаком бинтовало. А бельевая верёвка, протянутая через двор, становилась похожей на косматый канат, с помощью которого
– Придавило нынче, как в Сибири, – говорил Солдатеич. – И никто ведь нас не наградит «Орденом мороженого мяса». А я, считай что, с детских лет – орденоносец. В первом классе, помню, отморозил мясо на щеках…
Доля Донатовна смотрела с недоумением. – Ты про какое мясо говоришь? – Забыла, мать? Эх, ты…
Жуткая зима была тогда, на переломе сорок первого и сорок второго года. Временами припекало так нещадно – даже сибирские дивизии покрякивали. А про немца и говорить не приходится. Доблестная армия Вермахта, не готовая к такому русскому сюрпризу, погибала не только от боёв – зверский холод загрызал. И вот тогда была придумана немецкая награда для солдата Восточного фронта, героически прошедшего русские морозы. И награду эту сами фрицы стали называть – «Орден мороженого мяса».
Солдатеич поднимался рано. Поплотнее утепляясь, выходил во двор и начинал воевать со снегом, окровавленным пятнами снегирей. Усердно лопатил сугробы. Кряхтел и потел, забывая о свой повреждённой ноге. И только иногда вдруг замирал и чуть не приседал – боль ступню простреливала. Он бросал лопату. Брал очередное беремя дров, тащил в избу.
– Замёрзла, Доля? Ничего. Сейчас накочегарим. Накашеварим. Я тебе таблетку дам, укол поставлю. Всё будет нормально.
Жена молчала. Только вздыхала. А иногда вдруг жалобно просила:
– Стёпа, ты валенки надень на меня, а то ноги мёрзнут под одеялом.
У него в глазах темнело от тоски и дурного предчувствия. Он уходил за печку и долго там валандался – валенки не мог найти. Нагретые на русской печи, суровою дратвой подшитые валенки воскрешали в памяти жуткие стихи, написанные на фронте молодым танкистом Дегеном:
Мой товарищ, в смертельной агонииНе зови понапрасну друзей.Дай-ка лучше согрею ладони яНад дымящейся кровью твоей.Ты не плачь, не стони, ты не маленький,Ты не ранен, ты просто убит.Дай-ка лучше сниму с тебя валенки,Нам ещё наступать предстоит.– Ты чего там бормочешь? – стонала Доля. – Где валенки? Я скоро совсем околею.
Он готов был заплакать, но всё же бодрился. Обувал жену и укрывал – второе одеяло доставал, полушубок с вешалки снимал. Стараясь хоть как-то развеселить жену, приободрить, он провозглашал:
– Сейчас я тебе расскажу улыбайку про валенки! Теща у солдата была такая вредная. Представляешь? Наденет разные валенки – белый и чёрный, и ходит по деревне, говорит, вот, мол, какой зятёк у меня, даже одеть не может по-человечески!
Улыбайка была не придуманная, и потому Стародубцев совершенно искренне потешался. А жена смотрела на него совершенно серьёзно и даже пугливо – душа у неё находилась уже по ту сторону смеха, там, где только плачут.
– Ничего, – хорохорился он, – сейчас будет Африка. Сверкающим ножом, который скалился от холодного солнца в окне, Солдатеич проворно и ловко чиркал сухостойное полено – тонкие стрелы с наконечниками смолья разлетались по полу. Он собирал эти стрелы, хрустко переламывал в руках. Но долго хорохориться не получалось. Духу уже не доставало.