Загадка Фишера
Шрифт:
К таким «капризам» оказались не готовы ни организаторы, ни коллеги-шахматисты. Первые, почти все, сидели в лице Фишера возмутителя спокойствия с замашками суперзвезды. Вторые, в кулуарах признавая справедливость многих его требований, едва ли верили в возможность столь коренных преобразований. А иных искушал соблазн промолчать, чтобы в результате скандала избавиться от опаснейшего конкурента.
Даже странно, но Фишер открыто шел на конфликт вопреки своим же интересам, рискуя получить славу «баламута», прослыть одиозной, скандальной личностью. Другой вопрос – виной ли этому его импульсивность, душевный дискомфорт или прагматизм респектабельного гроссмейстерского общества?..
Первый публичный конфликт был в далеком 1961-м,
После турнира претендентов на Кюрасао (1962) он обвинил советских шахматистов в «командном сговоре» и потребовал отныне проводить только матчи кандидатов. ФИДЕ приняла его предложение, однако антифишеровская кампания на страницах печати получила такой размах, что заставила его замолчать на несколько лет. В том же, 1962, году гроссмейстер 10. Авербах, например, писал: «Фишер расстроен, он едва сдерживается, чтобы не заплакать, и как капризный ребенок, которому не достались сладости, нанизывает измышления одно нелепей другого: «Все плохо, все неправильно, все жулики, раз я не стал чемпионом мира».
Еще три года в борьбе за шахматную корону он потерял после многоактной драмы в Сусе (1967), когда за неподчинение оргкомитету его сняли с дистанции межзонального турнира. Он не смирился: через год, на Олимпиаде в Лугано, потребовал переоборудовать турнирный зал, вступил в конфликт с президентом ФИДЕ и был исключен из рядов американской сборной за «бегство» с турнира еще до удара гонга!
Наконец, в 1975 году, не сделав ни одного хода на шахматной доске, он был бесславно лишен титула чемпиона. Нелепо, нелогично, безосновательно: чрезвычайный конгресс ФИДЕ согласился с ним по 62 пунктам из 63, но единственный, вызвавший единодушный протест, оказался той пушинкой, которая перебила хребет верблюду. Почему, в самом деле, такая королевская фора в два очка в навязываемой претенденту программе-минимум – победить со счетом 10:8? Неуверенность в себе? Повод уклониться от матча? Или навязчивое следование догмату абсолютной справедливости?
Некоторые эксперты развивали мысль, что Фишер из принципа настаивал на этой «дополнительной дистанции», помня о своей неявке на 2-ю партию матча в Рейкьявике. Конечно, Карпов – не Спасский. Ну а если в обоих матчах он видел безотносительное противостояние – претендент и чемпион мира – и добивался абсолютно равных условий? Уж если претендент, как и в 1972 году, будет сильнее, видимо, рассуждал Фишер, то пусть и побеждает такого чемпиона, который имеет фору в два очка. Как будто принципиально и по-своему вполне логично. Однако тем, кто первым пострадал от этой «сложной» справедливости, оказался… сам Роберт Фишер. И нет смысла гадать, какими могли бы стать его новые требования – от оборудования зала до формы фигур и фактуры доски. Достаточно и того, что ФИДЕ отклонило очередное шестьдесят третье…
Уже создалось положение, отмечала пресса 60-х годов, когда его прекрасная игра не компенсирует тех забот и мучений, которые он доставляет организаторам, судьям и – рикошетом – участникам турниров. Главное зло виделось в приступах «звездной болезни». Осуждая уже хронический конфликт с общественным мнением, силовые методы борьбы, его подозревали в эгоизме, излишнем педантизме, сказочной придирчивости. А может, все тот же застарелый симптом – гипертрофированное самомнение и навязчивое стремление к саморекламе?
Он считает «пижонами» великих шахматистов прошлого, а на вопрос: «Кто лучший шахматист всех времен?» – отвечает: «Конечно я!» Он даст фору любому шахматисту мира и уверен в победе, потому что «самый молодой
Сто масок и ни одного лица! Вот в интервью 1961 года американец называет величайшим шахматистом мира Капабланку, семь лет спустя отдает пальму первенства Морфи и Стейницу, а позднее уточняет: пет, все-таки Морфи. Как правило, он осторожен в прогнозах о будущем победителе турнира, хотя в числе наиболее опасных конкурентов всегда видит Петросяна, Спасского, Корчного, Таля, Геллера и Ларсена. Последнему он уступает лидерство в команде «остальных шахматистов мира», игравшей против советской сборной на «матче века» в Белграде (1970).
В январе 1964 года он называет десятку «самых блестящих шахматистов мира» – Морфи, Стаунтон, Стейниц, Тарраш, Чигорин, Алехин, Капабланка, Спасский, Таль и Решевский. Удивительно, но среди названных нет… Бобби Фишера! С пиететом относясь к шахматной истории, он не стал искать в ней места для себя, а довольствовался скромной ролью комментатора. Слыша и дифирамбы, и проклятия, он не переставал видеть, мыслить, бороться, надеяться, искать новые аспекты шахматных истин, чтобы в единоборстве за доской было как можно меньше случайного, чтобы всегда побеждал сильнейший, имея гарантированную защиту от внешних помех или произвола третьих лиц.
Эту цель преследовали и его позднейшие предложения – от более жесткого контроля времени без перерыва на анализ отложенной позиции до реорганизации основ самой игры. Кроме их практической целесообразности важен, конечно, моральный аспект. По мысли Фишера, время шахматной партии священно, а ее содержание представляет непреходящую ценность. Кстати, о том же, выступая в защиту его позиции, не раз писали крупнейшие авторитеты.
«Все усилия Фишера, подчас даже подсознательные, направлены на то, чтобы труд шахматиста ценили и уважали, – признавал чемпион мира Борис Спасский. – Сам по себе Фишер достаточно скромный, очень серьезный, добросовестный шахматный труженик».
«Я верю, что шахматисты и организаторы, собравшись вместе, решат все свои проблемы, – писал американский обозреватель Б. Хохберг. – Но движущей силой, приближающей этот неизбежный шаг, является само существование чемпиона по борьбе за права шахматистов на профессиональное признание в лице Бобби Фишера».
Миф пятый: первый миллионер среди шахматистов
Однажды, отвечая на вопрос: «Сколько вы заработали за жизнь?» – Мохаммед Али назвал 31 251 115 долларов. «Доход» Пола Морфи был, по его словам, скромнее – 146 162 доллара 54 цента. Но если благосостояние короля профессионального бокса зижделось на солидном банковском счете, то притязания на респектабельность некоронованного шахматного короля, никогда не отличавшегося деловой предприимчивостью, – оказались лишь плодом фантазии душевнобольного человека. А сколько героев, ныне заполняющих шахматный пантеон, вершили свой жизненный путь на грани бедности, а то и нищеты!
После смерти великого Стейница (1900) одно из издательств намеревалось опубликовать собрание его трудов и часть вырученных денег передать бедствующей вдове. Увы, издание принесло большие убытки, вдова Стейница не получила ни гроша… Отчаявшись от беспросветной нужды, в апреле 1901-го покончил самоубийством немецкий мастер Ганс Минквиц. Он бросился под трамвай и умер через несколько дней после ампутации обеих рук. Страдая в последние годы умственным расстройством, он считал себя потомком древнего рода и не раз вступал на этой почве в раздоры с местными властями… Подтачиваемые борьбой за кусок хлеба умерли: в двадцать шесть лет – Рудольф Харузек, в тридцать – Карл Вальбродт, в тридцать три – соотечественник Фишера Гарри Пильсбери.