Захват
Шрифт:
Ну-ка полезай-ка в роток, Ягодка (гулять, так гулять!). Покалывал, вертунью усами, вскидывал подчас, дрыгоногую, да так, что летит выше головы; хорошо!..
Радость никому не заказана. И тут же, рядком, с прозеленью, как бы в глазах, рысьими казались – жена. Вскинешь – и еще, и еще. Нравилось возиться с робятами; на то и досуг. Бавилися часом, в низке. Помнится; такое – забыть? Ну-уж нет, – проговорилась в душе: противу хотения; но. «Не выйдет, ничего не получится», – изрек в пустоту, выразив наумное вслух. – Даже и теперь… По-людски! Это вам не землю возделывати, пашню орать; именно; чем легче, тем лучше.
…Лучшего не будет, по-видимому… Дочка визжит, радуясь полетам, Иван, помнится, в одной рубашонке, до коленок завидует:
Так ему и надо, врагу; кто ж еще?.. Поможет, часком; Зорьку-ту, пропавшую одаль, в заболотьях привел. Это называется: враг? Двойственно!.. как, впрочем всё-всё, что ни наблюдаем окрест, видимое нами; ага: спорное, – подумал рыбарь, действуя у дальних мерёж;
Ранее, – мелькнуло у Парки, – даже у пылающих доменок, в тяжелом труде горюшка особо не ведалось, а тут, в чужаках исподволь пришла живота, которая не снилась ночьми… Да уж, так.
Реяли над морем каявы, ласточки носились у дома с деревянного птицею, то дальше то ближе, часом скуповатое, солнце, оживляя низок берега, в сторонке от лоз высветит, бывало на платье любы дивовидных зверей, маяльники-те, погремушки, да, иное взблеснет в низке жемчугов-маргаритов даренный с рождением двойни бабкою супруги златой [6] .
6
Скажем от себя, для сограждан терпеливых (воистину; и чтение – труд): эта невеликая часть воспоминаний соответствует времени, когда королева Швеции – Кристина II обрела полновластье. 1644 год. Ранее державою правил глава Опекунского Совета граф Аксель Оксеншерна. Единовластно, не без отдельных ограничений стала управлять королевством достигнув восемнадцати лет.
Много ли с тех пор изменилось?.. к худшему, – подправил не вдруг мысленную речь селянин, вообразив бережок, сызнова поросший лозьём. В нетчиках все хуже и хуже, – лучше! Получается, врет житель омутка водяной. Странно; у кого научился? Ветром занесло? Как-то так; выглядит вполне по-людски, человеческое, будем считать: как правило, и даже в селе, под городом… повсюду – обман.
…Эт-тот корабельник: монетка!..Только-то; игрушка, для женщин!.. Даве, пополудни жена чистивши корап, талисмант. Моечной золою, в тряпье… Коло портомоенки. Ну.
«Всё, так всё; выбраны, – подумал рыбарь в некоторый час: – Не тое; мало, не совсем по нутру. Так себе – улов. Да и пусть. Верши кое-где дыроваты. Эво их наставлено!.. тьма. Более десятка, двенадцать. Можно бы, на мелях добавити – чем больше, тем лучше; прибыльнее… Снова – трудись? Хлопотно мерёжи вязать! Лучше отказаться от жиру. Долгая морока; вот, вот: как-то не совсем по-людски – людие стремятся к занятиям, которые легче и, единовременно прибыльнее; так повелось. Каждому – чем больше, тем лучше, лучшего… и – сразу… Как так? Лучше, самолутшего: даром, – шевельнулось в душе, – прочее, похуже – врагам… именно: чем хуже, тем лучше;
Но, да и затон маловат. Лучшего не надо. Живой, сыт, любим. Старосте б такую жену!..»
От-т тебе и свейская власть, хаемная нищими. Вздор! Лучше ли – московский хомут? Сказывали, русь, корабельщики залужских земель, в селах урожай – пополам; исполу работают хлеб. Равенство де, молвил купец Марко – ладожанин. Как так? Где уж там, оно – справедливость. Якобы; на деле: грабеж. Это бы еще ничего – исполу, бывает похуже: кто-то
Во как на боярщине жить!.. Поданный коруны – не то, в лучшем положении: тут сельник облагается данью сносной для прожиточных бондов, сеятелей-от, земле-тружеников средней руки; туточко терпимая дань, впрочем далеко не для всех; разные поскольку. А там? Полный произвол, самосуд. Нечего срываться за Лугу-ту, к Великой Руси… Но да человек – не скотина, ко всему привыкает; к голоду, побоям. А то ж. Где они, права человека на довольный кусок? Нету, при таком дележе. Трудно, если не невозможно лучшему из лучших сословию залужских людей, правозащитникам в судах на Руси лаяться за разные правды!.. Можно посочувствовать; ну. Две правды – больше, но и, с тем, ни в одной истина, коли говорить правдою, а не по-собачьи: полная, для всех справедливость даже-то и не ночевала; по-нашему, постольку поскольку на Руси, да и тут каждому – своя правота…
…Все-таки, однако – живут. Да и не уйти, от бояр. Слыхом, разрешаются выходы, на Юрьевый день, осенью, когда большинство пахотных людей обмолотятся, и то для таких, что не записалися в крепь, не барщинных, – а так, не уйдешь. Это как попасть в кабалу, грамоту, согласно которой должен отработать горбом те или иные долги. Лучше уж на свеинах жить… Каждому – свое получай.
Белая береза пестра: с белью чернь. Вслед за огорчением – радости, – звучало в душе. Всякожды случалось, по-разному. Хорошего больше. Доброе частенько не видится, коли попривык жити не имея хлопот – дар воспринимаешь как дань. Чуть что не нравится кому-то из подданных, встают на дыбы. Станется, пожалуй: потом как-нибудь, в грядущем учнут, взявшись за руки шататься по городу, сомкнувшись в ряды, так что и водой не разлить, с воплями «Долой! Не согласны! Против! денег, денег давай! Больше, сразу!» – все еще впереди… Незачем винить заморян – знай, трудись. Тут родина, с могилами отчичей, к тому ж не старик – можется стоять на своем даже и в такой животе, – проговорилось в мозгу с тем как, на обратном пути взвиделась цепочка жилищ. Можен потрудиться за трактом, в поле от зари до зари, в штате – за Невою, на ловле и… чего уж таить мысли от себя самого: всё еще, по-прежнему конь пахотный в постельном труде.
Дом;
Что-то, показалось не так.
Вершин, озираясь помешкал прежде, чем пуститься к жилью.
Разом хорошо и не очень… Чересчур по-людски. Все противоречит, как будто бы, одно одному. Яко бы: гроза надвигается, не то пронеслась где-то невдали Калганицы. Странное какое-то всё, – проговорилось в душе. Что ж то происходит? Изба с птицею на взлете, под соколом на месте, целехонька, над нею висит, медленно смещаясь на павечерье, в сторону моря – к западу – прозрачный дымок. Печь, стало быть давненько затоплена. Чуть-чуть разбредясь, мирно пощипывая травку, на придворном лугу кормится семейка гусей… Больше бы! У самых ворот, в полном одиночестве кур, клёваный, заморыш – петух. В общем, ничего примечательного, думалось Парке, свычное, и даже – баран, выломивший часть городьбы.
Дивное в другом: от крыльца, только что спустившись к земле мчит, простоволосая теща, одаль, позади животинных выпусков, едва различима в сереньком безмолвии – Зорька: странное не в том, что без пастыря, а то, что ушла с выгонов, собака в кусты! В бор тянется? Не менее странно: рядом, у причала – посельский, староста, похоже вблизи где-нибудь, шатун почивал. Смотрит по-хорошему, ласков; первым, дружелюбно витается, – отметил мужик. Чуждое какое-то все, кажется враждебным. Вот-на!.. Что за ощущение: страх? скорбь душевная? С чего бы?.. Да нет: видимо, причиною страха, или как там сказать, правильнее: то, что не выспался, – итожил рыбарь.