Земля зеленая
Шрифт:
Но когда ей дали для чтения ту же книгу, что и Андру, Осиене бессильно опустила руки. Вот тут-то и произошло еще большее чудо: Тале стала читать, и хотя больше гудела себе под нос, но все же читала — некоторые слова даже здесь в углу, у двери, можно было разобрать. Откуда у нее это взялось?
— Довольно! — Арп отнял книгу, он слушал невнимательно, занятый собственными мыслями. — Учиться, видно, ты училась, в будущем году пойдет еще лучше, пусть только мать почаще за розгу берется.
Насчет розги сказал больше из приличия, остальное можно было принять за похвалу. Осиене все еще не могла опомниться. Идя домой, она время от времени покачивала головой
— И где это ты научилась, паршивка? — удивлялась она. — Ведь книга совсем незнакомая, а читала почти как Андр.
— Потому что не училась, — ответила Тале. — Я не умею по-твоему, мне Андр показал, как он читает.
— Не разбирая по складам, — пояснил Андр. — Гляди только в книгу и валяй сразу, как говоришь.
— Без складов никто еще не выучился, зря не болтай!
— Меня никто не учил, я сам. Эм — вовсе не эм, а просто мм, эс — тоже не эс, а сс. Так и выговаривай их, вот и вся премудрость. Погодите, к Мартынову дню, пока я в Бривинях, Тале навострится читать лучше меня.
Осиене не успела ответить, разом все на свете забыла, — и Андра с его книжной премудростью и Тале. По двору Озолиней шла женщина с коромыслом на плечах — по клетчатому платку можно было узнать ее, издали он всегда казался иссиня-серым.
Осиене согнулась еще больше и отвернулась. Вот он, ее крест, ее горькая судьба. Недавно прибежала к ней хозяйка Озолиней и сказала напрямик: пусть забирают Анну, пока еще есть время, — держать ее с ребенком они не могут, им дома работница нужна, а не роженица, за которой придется неделями ухаживать.
Черной тучей навалилась на Осиене эта беда, пригнетала и душила ее; днем она ходила точно придавленная тяжелой ношей, ночью долго не могла заснуть; сердце было переполнено горем, как мочило — черной от вымокшего льна водой, горели выплаканные сухие глаза.
У хозяев Бривиней — свое горе, хотя Лизбете с ее каменным сердцем плакать не умела, а Ванаг из гордости терпел, стиснув зубы. Мартыню Упиту очень хотелось знать, чем все это кончится. По правде говоря, ему-то надо было знать, и так уж многие спрашивали, но он ничего толком не мог сказать. А когда попытался подъехать к Бривиню обиняками, хозяин сразу вспылил. Пусть не сует носа куда не следует, лучше бы позаботился о том, как высушить ячмень сразу после льна, пока рига не остыла. Пли и он собирается, вроде Либы с Анной, разносить по соседям сплетни?
Старший батрак почувствовал себя глубоко оскорбленным. «Разносить сплетни по соседям!» Разве кто-нибудь слышал от него лишнее слово? Просто для себя хотел узнать, чтобы другие не считали дураком, не думали, будто в Бривинях он чужой человек и хозяева не доверяют ему. Выходя, он сердито сплюнул, а на гумне накричал на батрачек: чего они мечутся без толку, словно овцы! Кончили мять лен, берите полога, стаскивайте кострику в хлев. Борова в загородке по уши в грязи стоят, и не подступишься к таким чудищам, когда под Мартынов день резать придется.
В воскресенье, нежданно-негаданно из Клидзини заявился Лея. Конечно, как всегда, с бутылкой ликера, все заметили, как оттопыривался на груди пиджак. Долго шептался он с хозяином за плотно притворенной дверью. Мартынь Упит опять сплюнул, на этот раз тут же, в комнате, и пошел во двор.
Весь вечер никто не показывался из хозяйской комнаты. А в понедельник Ванаг позвал Осиса, и они долго осматривали кухню и чулан, испольщик даже измерил футом стены. Старший
Затем явился печник Данцис со своим сынишкой. Пока мальчик перетаскивал из-под навеса кирпичи, лежавшие там уже второй год для новой печи в овине, и месил возле кухни глину, мастер шагал по чулану и насвистывал, чтобы в голову пришла правильная мысль, — в такие минуты никто не смел его тревожить. После обеда Бривинь и Лизбете сидели в своей комнате и прислушивались.
— Все еще свистит, — кивнул Ванаг хозяйке. — Не так-то легко добиться там тяги.
Потом Данцис приставил к стене лестницу, влез на чердак и немного повозился там, продолжая насвистывать. Однако к вечеру взялся за работу. В чулане сложил маленькую печку, провел дымоход к трубе. В пятницу утром работа была окончена, печник набрал сухих щепок и в первый раз затопил. Дал разгореться огню, выбежал во двор и стал смотреть на трубу, а все обитатели дома стояли рядом с ним, также задрав головы. Сначала показалось легкое робкое облачко, а потом задымило — внушительно, равномерно.
— Есть тяга, есть! — выкрикнул Маленький Андр и запрыгал.
— Д-да, лошадь запрягать не придется, чтобы тянула, — изрек мастер, засунув руки в карманы брюк, будто у него и не ныло все время сердце от великих опасений за исход дела.
Через час мастера собрались домой. У Данциса в запачканном глиной мешке — инструменты, а в другом, чистом — иуд ржаной муки; мальчик нес изрядный мешочек с кое-какой провизией. Все снова посмотрели на крышу, мастер поучал, показывая пальцем:
— Как затопите, всегда нужно выйти и посмотреть, есть ли тяга. Эти клены растут здесь людям на горе, и давно бы следовало бы срубить эту дрянь, — когда дует от Лемешгал, ветер обрушивается с их верхушек и прямо в трубу. Тогда уж делать нечего, только остается отворить дверь, пока из каморки не выйдет дым, не то все глаза выест и дохнуть невозможно.
В субботу до завтрака обмолотили целый овин ячменя и посеяли новый. Батраки запрягли лошадей в немецкие плуги и отправились пахать ржаное поле. Мартынь Упит с Лиеной собрались было поработать у веялки. Но Бривинь велел сперва запрячь большого вороного, на Машке он больше не ездил, — с самых пожинок она стала хиреть и все стояла, опустив голову, и глаза у нее были такие тусклые, что смотреть не хотелось. Сев на тележку и взяв в руки вожжи, Ванаг сказал:
— Придется съездить — привезти домой штудента.
«Ага! — подумал старший батрак. — Наконец-то высказался».
Будто он не понял сразу, как только начали выносить из чулана ведра и кадки. Но вслух сказал:
— Ну, что же, довольно ему слоняться в городе.
Только под вечер, когда стемнело, Ванаг привез штудента. Екаб сидел, сгорбившись, словно его только что хватили кулаком по шее. Воротник купленного готовым пальто поднят, форменная фуражка надвинута на брови, обросшее черной щетиной лицо было припухшее, донельзя сердитое. Рядом со статным, крепким отцом он казался непомерно большим, неуклюжим и помятым, как неряшливо набитый сенник.