Жулик: грабеж средь бела дня
Шрифт:
– Хрен его знает… Наверное, сидит еще. А что?
– Почерк узнаваемый. Ведь беременная малолетка не по своей инициативе к моей маме пришла! Ее наверняка кто-то надоумил. Особенно впечатляет пассаж о десяти тысячах, которые она желает получить за заяву.
– Во сикухи пошли! – засокрушалась блатнючка. – С детства пацанам подставы рисуют!..
– А вот меня с детства влекло все прекрасное, – задумчиво признался Жулик. – Блеск золота, шелест купюр, совершенные женские формы…
– Знаешь, меня тоже, – подхватила уголовница-«коблиха», явно солидаризируясь с Лехой по поводу его пристрастий, и особенно самого последнего. – А еще ты с детства
– Вот-вот. Но разве любовь к прекрасному предосудительна? Разве такая любовь должна становиться поводом для лжеромантических спекуляций, уголовного преследования и… вымогательства денег из моей бедной мамы?
– Та сиповка трендит, будто бы от тебя залетела! И почему-то все сходится, – уныло сообщила Пиляева.
– Что именно? – быстро спросил Леха.
– Сроку у нее – шесть месяцев… как мне тетя Шура сказала. А шесть месяцев назад ты как раз был в бегах. Помнишь, когда с поволжского «общака» рванул? И шифровался ты здесь, пока мусорня не закрыла. По логике, ты вполне мог трахнуть эту сикилявку. И алиби у тебя никакого… Какое алиби у беглого арестанта?
– Ну, в те времена я только с одной красавицей забавлялся, и ты даже знаешь, с какой, – отмахнулся Жулик и, оценив осуждающий взгляд товарки, примирительно улыбнулся: – Ну ладно, с двумя… С тремя. Но малолеток среди них не было, это точно. Да и красавицы мои предохраняться научены. Так что демографического взрыва после моего бегства из мест лишения свободы тоже не следовало ожидать. Я чту Уголовный кодекс. Во всяком случае, его отдельные положения.
– Так что, эта девка – воздушно-капельным путем от тебя обрюхатилась?
– Насчет «воздушного» ничего сказать не могу. А вот насчет «капельного» – согласен. Но только не от меня, это точно. Я даже не знаю до сих пор, о какой барышне идет речь. Имя, фамилия, адрес, телефон… охват бедер, талии и груди… Ну, и так далее.
Подозвав официантку, Пиляева сделала заказ и, размяв пальцами упругую «беломорину», испытующе взглянула на собеседника.
– И что ты собираешься делать? – спросила она. – Тебя же чисто конкретно офоршмачили, прикинь! Вон, у мусорни твоя «вывеска» нарисована, и черным по белому: «сто тридцать первая часть «два». Братва не поймет.
Неожиданно Жулик выпрямился. Взгляд его сделался строгим, начальственным и надменным. В этот момент даже Пиляева явственно ощутила, как от ее старого друга повеяло холодком отчуждения.
– Я всегда осуждал преступления на сексуальной почве, – протокольным голосом объявил аферист.
– Что-то я не въезжаю. Ты это о ком? О себе, что ли?
– О некоем гражданине Сазонове А. К., подозреваемом в преступлении, предусмотренном статьей сто тридцать один часть «два» Уголовного кодекса, – спокойно и твердо сказал гражданин Сазонов А. К., и по его прищуренным глазам и наморщенному лбу было отчетливо видно, что он заплетает очередную блестящую интригу. – Если подозреваемый Сазонов действительно виноват, то пусть его постигнет самая суровая кара. Это я тебе как старший следователь Генпрокуратуры говорю. Или ты не веришь в торжество правосудия?
Леха скупым точным жестом извлек из кармана алое сафьяновое удостоверение с надписью «ГЕНЕРАЛЬНАЯ ПРОКУРАТУРА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ» и эффектно раскрыл его.
– Читай.
– То-чи-лин А-лек-сандр Ан-дре-е-вич… в зва-ни-и стар-ший со-вет-ник ю-сти-ци-и… – близоруко щурясь, прочитала Пиляева.
В
– Ну и что с того? – спросила она.
– Конечно, на двойника я не тяну, это факт. К сожалению… Но при желании можно обнаружить достаточное внешнее сходство между человеком, изображенным на фотоснимке, и мною теперешним… Недоверчивые могут связаться со Следственной частью Генпрокуратуры и уточнить, служит ли там человек с такой фамилией. Тем их любопытство будет удовлетворено. Забудь о Сазонове. Забудь о Жулике, – гвоздил Жулик, словно вбивая патроны в обойму. – Теперь меня зовут Александр Точилин… Впрочем, ты можешь называть меня просто Лешей. Здесь я нахожусь в долговременной служебной командировке. Соответствующие бумаги имеются. Мне поручено негласно расследовать дело о незаконном обороте драгоценных металлов. Прокуратура – надзорный орган, и потому я имею все основания ознакомиться с уголовным делом по обвинению гражданина Сазонова в изнасиловании… А заодно – и встретиться с потерпевшей. Кстати, статью о фальсификации свидетельских показаний еще никто не отменял.
– Кстати, товарищ следователь… Потерпевшая мокрощелка оставила тете Шуре номер своего телефончика, – профессиональная воровка наконец-то прониклась раздвоенностью криминального сознания Лехи.
– Мне, как лицу официальному, известно и о телефоне, и о мокрощелке. От гражданки Сазоновой Александры Федоровны, матери подозреваемого. Предлагаешь допросить мокрощелку прямо сегодня? – вежливо уточнил профессиональный аферист, сбивая пылинки с воображаемых погон. – А мне так хотелось поговорить с тобой об истинных ценностях!
– О каких?
– О таких, например… – Леха протянул собеседнице небольшой диск желтого металла.
– Что это? – не поняла Рита.
– Там все написано.
Кругляк, не больше российского двухрублевика, оказался золотой монетой. На лицевой стороне блестел выпуклый профиль Николая II и мелкая надпись по кругу. На оборотной вырисовывалось четкое изображение двуглавого орла и легенда старославянской вязью: «ИМПЕРIАЛЪ. 10 РУБЛЕЙ ЗОЛОТОМЪ. 1915 ГОДЪ». Надпись на гурте также гарантировала золотую составляющую империала.
– Ого! Тяжелый! – хмыкнула Пиляева, взвешивая монету в ладони. – Откуда это у тебя?
– Откуда? Это довольно долгая и запутанная история. Впрочем, путь к прекрасному… в том числе и к истинным ценностям, всегда тернист и извилист, – заметил Сазонов немного высокопарно. – А теперь слушай меня очень внимательно. В парижской тюрьме «Сантэ» довелось мне познакомиться с неким Сергеем Вишневским, бывшим банкиром из Подмосковья…
Съежившись в закутке между шкафом и верстаком, Голенков неотрывно смотрел на Нгуена, стоявшего в дверном проеме. Эдик узнавал и не узнавал его. Люминесцентный свет липким пятном ложился на знакомое скуластое лицо. Но на этом лице больше не было обычной приклеенной полуулыбки. Черты заострились, узкие и без того глазки превратились в микроскопические щелочки, тонкие губы были плотно подогнаны, как кирпичи в стене. Это было лицо хладнокровного, жестокого и очень уверенного в себе человека.