Златокудрая Эльза. Грабители золота. Две женщины
Шрифт:
– Эта прекрасная и благородная мысль, – одобрил его замысел Эдуард, пожав руку. У вас большое сердце, Жоанн, но признайтесь–ка, что такой долг приятно выполнить. Эмерод видела вашу девушку и сказала, что она прелестна.
– Да, Фанни вылитый портрет Луизы, я мог бы полюбить только ее, – ответил Жоанн.
Эмерод попросила отца и мать переселиться к ней, когда она выйдет замуж за Эдуарда.
Несмотря на ее настояния и просьбы Эдуарда доктор не хотел соглашаться.
– Я не хочу лениться, – говорил он. – Вы не дадите мне работать, а я еще не так стар, чтобы ничем
Впрочем, мистеру Ивенсу грешно было жаловаться. Он всем внушал живейшую симпатию и завоевал славу прекрасного врача.
В такой замечательной стране, как Англия, где каждый работает, учится, совершенствуется, умный и способный человек всегда займет свое место.
Все же доктор постоянно был грустен.
Взгляд его часто встречался со взглядом жены, и тогда слезы текли из их глаз.
– Доктор, миссис, улыбнитесь нашему счастью, – говорил Эдуард. – Постарайтесь забыть все беды.
– В нашем возрасте такое не забывается. Это в вашем можно еще обрести счастье, когда считаешь его уже потерянным навсегда. Юность – это жизнь, это иллюзии, мечты, жажда любить, весна, когда расцветают сады. Она вас увлекает в новое русло, – говорил доктор. – Кстати, должен вам сказать, что по–моему, Вильям любит вашу сестру Мэри, Эдуард.
– Я тоже это заметил и боялся вам сказать, чтобы не огорчить вас.
– Чем, мой друг? Вильям – великодушный человек. Он уже достаточно страдал с нами и из–за нас. Я был бы несправедливым эгоистом, если бы требовал от него провести всю жизнь лишь в воспоминаниях о Мелиде. Вы все будете счастливы, и мы порадуемся вашему счастью. Но поверьте, Эдуард, пусть я проживу еще сто лет, но никогда не забуду тот день, когда было брошено в море тело моей бедной Мелиды…
Адольф Бело
Две женщины
Есть нечто более могущественное, чем страсть, это – привычка. Привычка значит для тела то же самое, что память для ума. Привычка вновь приводит нас к людям и вещам, которые мы некогда любили; память возвращает к ним наши мысли.
1
Вот уже два года небольшое избранное общество собиралось все вечера в особняке, находившемся на улице Монсей, который занимала графиня Елена де Брионн. Не увлечение музыкой, игрой или танцами притягивало общество к графине, так как она изгнала из своего салона эти развлечения.
Просто существовала уверенность, что каждый, очутившись у нее, встретит только приятные лица, будет находиться в контакте только с симпатичными ему людьми и беседовать с ними, не опасаясь кого–нибудь обидеть или быть самому задетым в своих привязанностях и убеждениях.
Было очень мало случаев, когда в этот тесный дружеский кружок неожиданно вторгались незнакомцы, итак, обычные гости мадам де Брионн, собравшиеся у нее в описываемый нами вечер, были весьма удивлены, заметив вдруг затесавшегося в их компанию молодого человека, одного из тех людей, которые сделались отрадой Итальянских бульваров, первых театральных представлений и скачек, но которые, однако, упорно избегают общества приличных людей.
Первое
Подобные объяснения, сопровождаемые очаровательной улыбкой, удовлетворили всех и сделали снисходительными к графине, тем более, что она была в этот, вечер вдвойне внимательна к своим гостям, словно сознавая некоторую неловкость, которую она допустила в отношении их. Вместо того, чтобы самой оказать радушный прием Казимиру в своем салоне, на что он имел право рассчитывать в качестве нового лица, она поручила господину де Ливри, одному из своих старых друзей, чья преданность и привязанность ей были известны, заменить ее.
Миссия, которую ему доверили, соблазняла барона де Ливри; из всех гостей мадам де Брионн как раз, он питал наибольшее отвращение к новым лицам. Кроме того, манеры Казимира были ему малоприятны. Все же, в угоду графине, он улыбнулся молодому человеку, и постарался снисходительно слушать его несколько странный жаргон, который Казимир сохранил как остатки двусмысленного мирка, где он до этого вращался. Барон в своей снисходительности, казалось, начал уже привыкать ко многим неологизмам, появившимся в речи молодого Дероша совсем недавно, как вдруг стал бросать беспокойные взгляды на своего собеседника.
А тот делал нечто совсем простое: продолжая беседовать с бароном, направлялся к ряду превосходных кресел, стоявших вокруг камина и оглядывал их с явным затруднением, решая, какому же отдать предпочтение. Пока длилось это немое созерцание, господин де Ливри воздерживался от каких–либо замечаний, но когда молодой человек, сделав, без сомнения, свой выбор, хотел сесть в одно из этих кресел, самое лучшее и мягкое, барон остановил его жестом и сказал:
– Простите, сударь, это мое место.
– Ваше! – воскликнул изумленный Казимир.
Разве в этом салоне существует правило помечать свои места? – добавил он, смеясь.
– Нет, не совсем так. Но поскольку здесь почти никогда не появляются посторонние, за исключением вас, каждый из нас уже давно облюбовал себе место, которое ему больше нравится.
– Понимаю, у вас есть маленькие привычки, – заметил Казимир.
– Да, конечно, – ответил барон, не удосужившись насторожиться в ответ на насмешливый тон Казимира. – У нас здесь большой культ того, что зовется привычкой. Мы уже познали ее силу и совершенно согласны с мнением некоего философа, который сказал: «Есть нечто более могущественное, чем страсть – это привычка». К привычке добавляется память, но вообще–то существует мнение, что это почти одно и то же.